НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О САЙТЕ

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Тревожное детство


Родители.- Крушение семьи.- Беспризорники.-
1 мая 1919 года.- В большом доме на Лубянке.-
История одной фотографии.-
В Самаре в 1921 году

Мой отец, Петр Федорович Дубинин, и моя мать, Анна Герасимовна Дубинина, до замужества Журавлева, происходят из села Спасского Самарской губернии. Суровые зимы и жаркие лета свойственны этим местам Среднего Поволжья. Зимою иногда приходилось откапывать дома от снега, а летом не раз от суховеев горели хлеба и травы. Узкая, пересыхающая речка Иржа вилась вдоль большого в одну улицу вытянутого села. За селом - кочки и лес. Волостное управление находилось в Кандабулаках, в 15-20 верстах от Спасского.

Передо мною пожелтевшая от времени выписка из метрической книги за 1885 год, выданная причтом святотроицкой церкви села Кандабулаки Самарской епархии и уезда. Имя родившейся - Анна, родители - жители села Спасского, крестьянин Герасим Иванович Журавлев и его законная жена Зиновья Платоновна Журавлева, православные. Таинство крещения совершал священник Александр Алякринский. Это метрика моей матери.

Отец родился в крестьянской семье Дубининых в 1873 году. В 1894 году он был взят во флот и на далеком от Спасского Тихом океане начал свою нелегкую морскую службу, сначала в Порт-Артуре, затем во Владивостоке. Тяжела была матросская доля в российском императорском флоте, однако, несмотря на это, отец полюбил море и все то новое, что нахлынуло на него в те годы. Он серьезно увлекся электротехникой и минным делом, научился грамоте и остался на сверхсрочную службу.

Не раз он приезжал на побывку в родное село, где подрастала беленькая, миленькая девочка Аннушка Журавлева. В 1900 году, когда Анне Журавлевой еще не было полных 16 лет, состоялось их бракосочетание. А после свадьбы Петр Дубинин увез свою молодую жену, неграмотную и еще не выезжавшую за пределы своей волости, во Владивосток. Потом они переехали в город Грозный. Появились дети. Сначала родился сын Алексей, затем дочери Мария и Екатерина.

Во время русско-японской войны отец был награжден Георгиевским крестом и произведен в кондукторы. Это было началом его продвижения во флотских рангах. В 1906 году в чине кондуктора, как специалиста по минному делу, его перевели в Кронштадт. В этом замечательном морском городе я и родился в 1907 году. В Кронштадте мать родила еще двоих детей - Ольгу и Павла.

Надо отдать должное незаурядной личности моего отца. Попав во флот отсталым парнем из глухого села, он жадно впитывал знания. Самоучкой овладел грамотой, основами математики и физики и стал руководителем группы флотских минеров. Вместе с ними он выходил в море, переживая события их сложной и опасной профессии. Затем отец был преподавателем минного дела в учебном минном отряде Балт-флота, который базировался в Кронштадте и проводил маневры в Финляндии. На этом поприще заслужил он погоны поручика, а затем, в конце войны 1914-1918 годов,- штабс-капитана.

Отец запомнился мне как добрый друг ребят. Он много возился с нами, меня научил плавать, когда мне было лет пять. Запомнилось несколько ярких эпизодов того времени, среди них - мой выстрел в самого себя. Это было в Финляндии, на острове Тейкарсари. Здесь на рейде стояли корабли учебного минного отряда, а на острове летом жили семьи моряков. Каким-то образом у меня оказался малокалиберный пистолет "Монте-Кристо". Собралась толпа мальчишек и девчонок, и мы отправились на берег залива. Здесь, встав на валун, я хотел выстрелить по стоящему вдалеке миноносцу. Было мне шесть лет, и сил не хватило взвести курок, он сорвался, раздался выстрел, и пулька вонзилась в бедро у самого живота. Потекла кровь, я завертелся волчком и заорал. Долго не заживала рана, а кусочек свинца у самой бедренной кости ношу до сих пор.

Другой эпизод связан с моим другом Пашкой Бурцевым. Эта дружба принесла мне неприятность. Однажды у Пашки появились деньги. Он купил много конфет, угощал меня, и весь вечер мы провели в кинематографе. Оказалось, что он стащил деньги у своей матери. Когда я пришел домой, его мать была уже у нас, искала Пашку, и все рассказала. Отец жестоко выпорол меня широким флотским ремнем. Я очень обиделся. Но обида скоро прошла. Я знал, что отец любил меня. Его радовали мои первые успехи в школе.

В эти же годы начал я увлекаться рыбной ловлей. В стае мальчишек от 6 до 15 лет ловили мы ершей на кронштадтских причалах. Однажды один такой удалой рыбак, забрасывая свою леску, попал крючком мне в глаз. Крючок вонзился в бровь и насквозь пробил ее. Когда меня привели домой, мать обмерла, увидев мой глаз, залитый кровью, с торчащим крючком. Она взяла щипцы-кусачки, откусила петлю крючка и вытащила его из кровоточащей брови. К счастью, глаз мой был цел и невредим.

Кронштадт - это прекрасный русский город, в котором каждый камень говорит о великой истории. В 1704-1720 годах были построены его крепости. Как замком, он закрыл с моря все подходы к Петрограду - столице России. Прошло много лет, но я и теперь ношу в себе очарование Петровского парка, Якорной площади со стоящим на ней памятником знаменитому адмиралу С. О. Макарову, его причалов, маяков, прозрачной светлой воды Балтийского моря с опускающимся в него оранжевым солнцем. Бирюзовые купола его Морского собора видны далеко в море, они первые встречают моряков, плывущих в Кронштадт, и последние прощаются с ними, когда моряки уходят в море.

Со своей флотской командой отец жил общей жизнью. Его постоянная забота о подчиненных, чуткое, товарищеское отношение к матросам заслужили ему любовь и большую популярность. Когда грянул революционный шторм в матросском Кронштадте, много надменных и жестоких офицерских голов скатилось на кораблях и улицах бушующего города. В эти же дни матросы проявили доверие и дружбу к моему отцу.

1 марта 1917 года отец по требованию команды был назначен начальником учебно-минного отряда. После Великой Октябрьской социалистической революции он занимал высокий пост, и его называли красным адмиралом. Осенью 1918 года отец погиб.

8 февраля 1919 года штаб Балтийского флота обратился в Комиссариат социального обеспечения со следующим письмом за № 458:

"Препровождая прошение гражданки Анны Дубининой и удостоверение о действительной пропаже без вести ее мужа военного моряка Петра Дубинина, Интендантский отдел штаба флота просит о назначении пенсии согласно Декретов Совета Народных Комиссаров, опубликованных Извес. Всерос. Центральн. Исполкома от 28 января за № 19/571, от 15 октября 1918 года № 224 и от 18 августа 1918 г. № 168.

Помощник Главного интенданта флота / подпись

Комиссар / подпись

Старший делопроизводитель / подпись".

Комиссариат социального обеспечения предоставил пенсию нашей семье в размере 3 тысяч рублей в месяц. Но в это время мы находились уже далеко от Кронштадта.

Весною 1918 года, за несколько месяцев до гибели отца, мать с четырьмя детьми - Алексеем, Марией, Павлом и мною (Екатерина и Ольга умерли) - выехала в родное "село Спасское. Труден был путь. В нашей стране начиналась военная интервенция и гражданская война. Корпус чехословаков по наущению империалистов захватил Поволжье.

Наша первая остановка была в Петрограде. Здесь на причале произошел сильный взрыв. С пристани пришлось бежать, она мгновенно была охвачена пожаром, над головой летели балки и куски железа. До Рыбинска ехали поездом. Затем пароход довез нас до Ставрополя, а дальше не пошел ввиду близости фронта - чехословаки развивали наступление от Самары.

Это была излучина Волги, знаменитое место, где в 1955 году встала громада плотины электростанции имени В. И. Ленина, а перед нею разлилось Куйбышевское море.

На левом берегу против Жигулей вырос в наши дни огромный автомобильный завод в городе Тольятти. В последние годы в своих поездках на Урал-реку несколько раз я проезжал по этой гигантской плотине, сидя за рулем автомобиля, и ни с чем не сравнимый пейзаж новой России всегда глубоко волновал.

А в те далекие тревожные времена пусто было на прекрасной излучине Волги. На той стороне возвышались курчавые зеленые шапки Жигулевских гор, на нашей пристани стояли и словно бы ждали чего-то одинокая баржа и несколько лодок. Я, конечно, немедленно занялся своим любимым делом - рыбалкой. На струе хорошо клевали крупные чебаки. Стараясь быть поближе к рыбе, я прыгнул с высокой баржи в привязанную к ней лодку и ногой угодил на гвоздь, который насквозь прошел через большой палец. Я поддел пальцами обеих рук свою ногу и сорвал ее с гвоздя. В первый миг вверх фонтаном ударила струя крови. Меня отнесли в домик на пристани, положили на стол, и мать туго завязала мою ногу. Много дней я потом ковылял, оберегая свой раненый палец.

На одиннадцатый день нашего ожидания чехословаки обстреляли берег и пристань беглым шрапнельным огнем и прошли мимо нас, спрятавшихся в лесу.

Спустя некоторое время мы наконец приехали в Спасское.

Жизнь моей матери, казалось, вернулась к своему истоку, к тяжелому крестьянскому труду. Нас, ребят, также ожидали трудные дни, но вместе с тем и радости деревенской мальчишеской жизни. Работали в поле и на огороде. Я пас лошадей. Мы носились на конях по кочкарнику за Иржей.

В то время свирепая болезнь - испанка гуляла по голодной России. Она косила и старых, и малых. Это была жесточайшая эпидемия особого злокачественного гриппа. Болезнь появилась в Испании и в течение 1918-1919 годов охватила весь мир. Много жизней унес этот необычайно свирепый вирус гриппа. Страшная болезнь пришла и в наше село. Я лежал в бреду, в горячке звал кого-то на помощь. Мать извелась, пока выходила меня и младшего брата Павла. Долго, уже выздоравливая, как тени, мы бродили по дому.

Ранней весной 1919 года в деревне стало особенно тяжело. Родным по матери и по отцу самим было нечего есть, и я ушел из дому, решил, что сам сумею пропитаться. С попутчиками добрался до Сергиевска, залез на товарную платформу и поехал в Самару.

Но и в Самаре пришлось голодать. Всегда тянуло там на Хлебную площадь, одно название которой, словно запах, неудержимо влекущий, напоминало о пустом желудке. На этой площади был знаменитый базар, где нам, беспризорникам, удавалось иногда что-либо поесть. Через некоторое время на этом базаре я попал в облаву и оказался в самарском детском распределителе, куда с улицы собирали грязных, голодных, бездомных ребят.

В детском распределителе маленьких безжалостно били и заставляли прислужничать более взрослые ребята, а мне тогда исполнилось всего лишь 12 лет. Нередко сверкали лезвия раскрытых ножей. Были подонки, которым унижение маленьких доставляло наслаждение. Дно жизни в эти тяжелые дни раскрылось перед нами, оно издевалось и угрожало нашим телам и душам. Воспитатели мало занимались ребятами. Помню, все же мы получили тогда чистое белье, помылись, в какой-то мере избавились от вшей. Нам показали, где стоят наши кровати.

Мы жили двойной жизнью. Одна жизнь шла на глазах воспитателей, другая жизнь была тайной, с иерархией сильных и слабых, где слабые постоянно голодали и получали бесконечные колотушки и унижения от вожаков. Я и еще двое ребят не смирились с таким унижением. Мы решили бежать. Многие ребята в распределителе говорили: "Придет тепло, и не будет нас здесь". Но мы не дождались настоящего тепла, в апреле пробрались на станцию, влезли в тамбур проходящего товарного поезда и поехали. Так, в тамбурах и на крышах, меняя поезда, побираясь на станциях, дней за десять - двенадцать доехали мы до Москвы. Она показалась нам тогда громадной, мрачной.

Советская Россия переживала самое тяжелое время. Республика Советов, превращенная в военный лагерь, была сжата кольцом фронтов. Красная Армия с величайшим напряжением отражала натиск объединенных сил внутренней контрреволюции и интервентов.

В это время трудно было жить в Москве всем, а нам, беспризорным ребятам, особенно. По ночам мы прятались от холода в канализационных котлах или в подвалах. По утрам вылезали измазанные, грязные. Днем разными путями добывали себе еду и на ночь опять залезали в свои норы. Ночевали в центре, где-то в районе Никитских ворот, бывали на Неглинной, на Лубянской площади и в других местах.

Однажды мы были привлечены большим оживлением на улицах, вливающихся в Красную площадь. По ним шли люди со знаменами и плакатами. Мы также побежали на площадь. Наше внимание привлекла большая черная машина. Несколько ребят, в том числе и я, подбежали к этой машине. От нее была видна вся Красная площадь. Нас хотели было прогнать от машины, но в ней сидел человек, который оказался добрым. Он сказал, чтобы нас не трогали, после этого мы прочно устроились и смотрели на колонны, проходящие по Красной площади. Оказалось, что это было празднование 1 Мая 1919 года.

Какое-то время спустя группа военных выудила нас из котла и повела к большому дому на Лубянке. В хорошей комнате военные говорили с нами, убеждали, что пора бросить жизнь на улице и отправиться в детский дом. Мы согласились: шляться нам уже порядочно надоело. Меня с группой ребят отправили обратно в Самару.

Прошедшие десятилетия, разумеется, стерли из памяти детали беспризорного детства, но события, связанные с посещением ЧК на Лубянке, остались незабываемыми. Расстояние до здания ЧК небольшое, не успев опомниться, мы очутились в каком-то кабинете. Здесь стали беседовать с каждым из нас в отдельности. Узнав, что я сбежал из детского дома в Самаре, один из тех, кто привел нас, спросил: "Хочешь обратно или в другой детский дом?" Этот вопрос задал мне человек, который по возрасту казался старше других и, судя по всему, был главным. Я не стал долго раздумывать и ответил, что хочу обратно в Самару. В душе я радовался, так как почувствовал, что ничего плохого со мной не произойдет. Об этом говорили атмосфера доверительной беседы с нами, взгляд этого человека, его приветливые глаза, добрая улыбка.

"А учиться?" - тихим голосом спросил он и пристально посмотрел на нас, как бы стараясь запомнить не только лица, но и вид каждого. Мы молчали. И до того ли было нам тогда! Лишь спустя два-три года я понял значение этого вопроса: "А учиться?"

Кто были все эти люди, с кем я встретился на Красной площади 1 мая 1919 года, и кто говорил со мною на Лубянке в здании ВЧК? Разгадка этому пришла через 40 с лишним лет.

В 1963 году ко мне в лабораторию радиационной генетики Института биофизики Академии наук, на Бауманской, 5, в Москве, где я тогда работал, пришел журналист М. Я. Лещинский. Он показал мне фотографию, на которой был изображен В. И. Ленин и рядом с ним два паренька. Журналист рассказал историю этой фотографии. Она сделана на Красной пощади в Москве 1 мая 1919 года и хранится в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма вместе с другими ленинскими фотографиями. Но на других снимках эти два паренька больше не встречаются. Кто же они и какова их судьба? На этот вопрос не смогли ответить даже старые коммунисты - участники первомайского парада 1919 года. Правда, было высказано предположение, что вполне возможно это бывшие беспризорные, воспитанники детских домов.

Как-то Лещинский рассказал о своих поисках генералу А. А. Лобачеву, в детстве тоже бывшему беспризорником. Лицо одного из ребят - того, что поменьше,- показалось ему знакомым, но фамилии его он не вспомнил, посоветовал обратиться к В. Н. Чайванову - бывшему управляющему делами Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. В те годы эта комиссия боролась и с детской беспризорностью.

Адрес оказался правильным. С В. Н. Чайвановым незадолго до этого я сам встречался. Узнав о моих похождениях в 1919 году, он воскликнул: "Так это вы наш Коля Дубинин!" По его словам, у него сохранились даже выписки о подобранных беспризорниках, есть запись и обо мне.

И вот, придя после беседы с В. Н. Чайвановым ко мне на Бауманскую и показывая фотографию, на которой рядом с Владимиром Ильичем стояли два неизвестных подростка, Лещинский спросил:

"Посмотрите, Николай Петрович, вот этот поменьше - не вы ли?"

Я был потрясен, это казалось мне невозможным. Так и сказал об этом журналисту. Он сфотографировал меня несколько раз анфас и в профиль и ушел, а месяца через полтора вновь появился на Бауманской и сказал: криминалистский метод свидетельствует, что мальчик на снимке и я - это одно лицо.

Так выяснилось, кто был один из двух ребят на фотоснимке с В. И. Лениным.

Случай, который произошел на Красной площади 1 Мая 1919 года, удостоился чести попасть в замечательный многосерийный фильм-рассказ об истории нашей Родины "Летопись полувека". В третьей серии, посвященной 1919 году, в дикторском тексте сообщается, что на первомайском параде присутствовали дети. Диктор говорит следующее:

"Вот эти наши дети, будущие ученые, завоеватели космоса, сталевары и артисты,- словом, те, кто создал нынешний день.

1 Мая на Красной площади кинооператор снимал Владимира Ильича. В это время машину Ленина окружили вездесущие беспризорники. Физиономии двух ребят довольно ясно видны...

Человек неузнаваем через столько лет, но тем не менее это он. Зовут его Иван Федорович Крюков. Судьба его интересна именно тем, что она обычна для людей этого поколения. Комсомолец 20-х годов, потом матрос-черноморец, как и все, он строил страну, как и все, он защищал ее. Теперь Иван Федорович на пенсии, живет в Бурятской АССР. Объектив нашей камеры застал его на Татауровском комбинате строительных материалов. Он часто бывает здесь, как председатель комиссии народного контроля. Ну а второй, который еле виден из-за плеча Ленина... Николай Петрович Дубинин...

...В этих двух судьбах судьба сотен тысяч детей, спасенных ленинским декретом о бесплатном питании. Наше будущее, их надо было спасти в первую очередь..."

Так заканчивается этот рассказ.

С большим волнением я смотрел этот фильм. С далекой весны 1919 года прошло уже более 50 лет, и вновь с удивительной яркостью нахлынули на меня воспоминания о детстве.

В первые годы Советской власти экономика страны переживала особо тяжелый период, беспризорность среди ребят приняла громадные размеры. В. И. Ленин в особом декрете провозгласил, что забота о детях является обязанностью государства. Страна напрягалась, однако и в это невероятно трудное время она делала все, чтобы накормить, одеть и обуть детей. Открывались детские дома и интернаты. Во время голода и экономической разрухи, когда хлебный паек состоял из 50 граммов в день, дети получали особый паек, больше того, какой получали красноармейцы и рабочие. В мае 1919 года В. И. Ленин подписал постановление о бесплатном питании детей в важнейших промышленных центрах страны.

Однако положение в экономике ухудшалось, и казалось, оно достигло предела в засушливом 1921 году. Именно в это время всего сильнее сказались последствия хозяйственной разрухи, эпидемий, всего того, что принесли империалистическая, а затем гражданская войны, интервенция и блокада. Беспризорных ребят в это время насчитывалось почти 7 миллионов. Среди них больше всего было детей крестьян и рабочих. По национальности большинство были русские.

Проблема беспризорности приобрела общегосударственный характер, и решать ее В. И. Ленин поручил Ф. Э. Дзержинскому.

27 января 1921 года при Президиуме Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета была создана Комиссия по улучшению жизни детей. Председателем деткомиссии был назначен Ф. Э. Дзержинский. Народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский позднее так вспоминал о том, как отнесся к своим новым обязанностям Феликс Эдмундович.

"Это же ужасное бедствие,- возбужденно говорил Ф. Э. Дзержинский.- Ведь когда смотришь на детей, так не можешь не думать: все для них. Плоды революции - не нам, а им. А между тем сколько их искалечено борьбой и нуждой. Тут надо прямо-таки броситься на помощь, как если бы мы видели утопающих детей. Одному Наркомпросу справиться не под силу. Нужна широкая помощь всей советской общественности,- продолжал Феликс Эдмундович.- Я думаю, что наш аппарат - один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду. С ним считаются. Его побаиваются. А между тем даже в таком деле, как спасение и снабжение детей, встречаются и халатность и даже хищничество. Мы все больше переходим к мирному строительству; я и думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность?"

Ф. Э. Дзержинский потребовал от чекистов, чтобы они обеспечили строгое выполнение декретов о детском питании и снабжении, помогали органам народного образования и здравоохранения, беспокоились о зданиях для детских домов. Под лозунгом "Все на помощь детям!" он призвал организации комсомола на борьбу с детской беспризорностью.

Был издан специальный декрет Совнаркома, по которому поезда с питанием для детских учреждений должны были отправляться без задержек, наряду с воинскими эшелонами. Однажды в Москву на имя В. И. Ленина прибыло несколько вагонов продовольствия, которые разгружали кремлевские курсанты. В. И. Ленин сказал Ф. Э. Дзержинскому: "Феликс Эдмундович, прошу вас в первую очередь накормить детей, которые собраны вами".

Невозможно оценить все, что сделал Феликс Эдмундович Дзержинский для детей Советской России в те тяжелые годы, когда беспризорность была страшным бичом страны, когда миллионы их были лишены хлеба, тепла и человеческой заботы.

Лучшим способом воспитания трудных ребят, среди которых было немало правонарушителей, Ф. Э. Дзержинский считал производительный труд, организацию самоуправления детей под руководством преданных делу опытных педагогов. Одним из таких замечательных педагогов был Антон Семенович Макаренко. В 1920 году он организовал под Полтавой трудовую колонию имени М. Горького, которой руководил восемь лет. В 1935 году Макаренко описал жизнь колонии и свои принципы воспитания в знаменитой книге "Педагогическая поэма". Это произведение пронизано творческими мыслями педагога, горячим оптимизмом, глубокой верой в воспитательную силу социалистического труда, который изменяет сознание беспризорника и делает из него гражданина великой страны.

Трудовые колонии-коммуны ОГПУ превращались в образцовые воспитательные учреждения. В коммуне имени Ф. Э. Дзержинского был создан наш знаменитый фотоаппарат ФЭД. А. М. Горький высоко оценил "Педагогическую поэму", и сейчас мы все больше ценим талант А. С. Макаренко, педагога-мыслителя, его значение в разработке новых форм воспитания людей в условиях социализма. После посещения коммуны, которой руководил А. С. Макаренко, А. М. Горький назвал ее "окном в коммунизм".

В далекие 20-е годы каждый детский дом, можно сказать, был лабораторией, где шла творческая самостоятельная работа воспитателей. В каждом доме собиралась группа ребят, состоящая из ярких индивидуальностей, независимых, знающих жизнь и уже в той или иной мере испорченных ею.

Все помнят первый наш звуковой фильм, патетическую симфонию о становлении человека, поднимающегося с самого дна жизни,- кинопоэму "Путевка в жизнь" режиссера Н. Экка. Этот кинофильм, в котором роль педагога играл Николай Петрович Баталов, вышел на экран в 1931 году и до сих пор остается памятником тому, как страна заботилась о беспризорных детях, и тем людям, которые воспитывали из беспризорников настоящих граждан нашей страны.

С группой подростков я приехал из Москвы в Самарский детский дом № 35, где, право, было совсем неплохо. Мы располагались в прекрасном, бывшем купеческом, особняке. А наши воспитатели делали все от них зависящее, чтобы мы забыли пережитые тяжелые дни и начали работать и учиться. Заботы и труд наших наставников не пропали даром. Действительно, многие из нас, в том числе и я, пристрастились к труду и к книгам и стали учиться. Детство мое кончилось. Наступила новая пора - пора отрочества.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









© Злыгостев А.С., подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2013-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://genetiku.ru/ 'Генетика'

Рейтинг@Mail.ru