НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О САЙТЕ

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Студенческие годы


Приехал учиться серьезно.- Прощание с В. И. Лениным.-
МГУ, где живут тени великих ученых.- Старая и новая Москва.-
Комсомол - душа МГУ.- Мое философское кредо.-
Первые эксперименты.- Любовь к дрозофиле.-
Поездка на море

Уже в поезде, мчавшемся из Жиздры в Москву, я чувствовал себя почти студентом. У меня были путевка во 2-й Московский государственный университет, комсомольский билет, рекомендация уездного комитета РКСМ, удостоверение, что еду из детского дома, 10 рублей, одеяло и немалый опыт самостоятельной жизни.

Экзамены в университете по русскому языку, математике, физике и обществоведению сдал благополучно. Однако меня не приняли. Я с ужасом не нашел своей фамилии в вывешенном списке лиц, принятых в университет. И объяснялось это очень просто. В ту пору было мне еще 16 лет. До 17, то есть до возраста, установленного в то время для поступления в университет, оставалось четыре месяца. Страшно возмущенный, побежал я в комсомольскую ячейку и сказал секретарю, что ехать обратно мне некуда и никуда из университета не уйду, что приехал учиться серьезно, и точка. Секретарь понял мое положение и пошел к ректору. Так я стал студентом.

Жить по приезде было негде. Недели три спал у студента на Сретенке, который был добрым приятелем Павла Брынцева. Главное воспоминание о том времени связано у меня с белыми французскими булками - так тогда назывались теперешние городские. Этими булками меня кормил хозяин комнаты. Из еды они казались мне верхом доступного для человека наслаждения. Затем Павел Брынцев и его товарищи пустили меня к себе в комнату в общежитии своего института. Это общежитие находилось в том комплексе зданий с внутренним двориком-парком, который занимает ныне Институт философии Академии наук СССР, по Волхонке, 14. Студенты жили в левом боковом флигельке, где помещается сейчас Институт языкознания Академии наук СССР, в доме по улице Маркса - Энгельса, 1/14. Думал ли я, сидя вечерами в садике внутри двора, какие бури будут бушевать в Институте философии в адрес генетики, да и в мой адрес, как затем в этих же стенах наступит признание генетики, понимание ее роли! А тогда, в те вечера осени 1923 года, мирный, большой, темный дом, казалось, спал, укрывшись за высокими сумрачными деревьями.

Прошло какое-то время, и я перешел в общежитие университета, находившееся на Смоленском бульваре, в доме 15, на котором ныне мемориальная доска в честь героя Великой Отечественной войны незабываемого генерала Дмитрия Михайловича Карбышева.

Рядом, на Сенной площади, в глубине за изгородью стояли дома Московского зоотехнического института. Сколько раз студентом я проходил мимо этих шумных зданий, где роилась молодежь, будущие зоотехники и ветеринары-животноводы. Не знал я тогда, как много в моей жизни еще будет связано с этим старинным учебным заведением России. Через пять лет именно в этом доме меня ожидали первые крупные шаги в науке. Здесь же я встретился с чудесными людьми, ставшими моими лучшими друзьями на всю жизнь: с Ксенией Александровной Паниной и ее мужем Александром Ивановичем Паниным, который стал профессором, доктором наук в области разведения животных, и с Яковом Лазаревичем Глембоцким. Моя дружба с ними выдержала все испытания. Много горечи испытал я во взаимоотношениях с людьми, то или иное время считавшимися моими друзьями. Но истинное золото дружбы на всю жизнь спаяло меня с Александром Ивановичем Паниным и Яковом Лазаревичем Глембоцким. Однако все это началось пять лет спустя после моего приезда на учебу в Москву.

Из преподавателей 2-го университета наибольшее впечатление оставил математик Павел Сергеевич Александров. В то время ему было 27 лет. Он с необычайным увлечением преподавал тогда нам основы высшей математики. Ныне П. С. Александров - академик, профессор МГУ, всемирно известный ученый, член Национальной академии наук США и других академий мира.

В первый год моей жизни в Москве, в 1924 году, Родину нашу и весь мир постигла величайшая утрата: в январе в Горках умер Владимир Ильич Ленин, основатель Коммунистической партии и первого в мире социалистического государства, вождь международного пролетариата. Как живо помнятся эти тяжкие дни в Москве! Страшные морозы сковали воздух, скрипел снег, клубился морозный белый туман, на улицах горели костры, бесконечный поток народа заполнял улицы и направлялся к Колонному залу Дома союзов. Здесь с 23 по 27 января люди прощались с Лениным. 26 января Всесоюзный съезд Советов переименовал Петроград в Ленинград. Теперь нам кажется, что этот дивный город на Неве будто всегда был Ленинградом. Было принято постановление о сооружении Мавзолея В. И. Ленина в Москве на Красной площади.

27 января в 4 часа дня Москва замерла, и вместе с ней, тяжко задержав дыхание, замерла вся страна. Прервалась работа на предприятиях, остановилось движение на улицах и на железных дорогах. На пять минут международный пролетариат прекратил работу во всем мире. Артиллерийский салют, долгие скорбные гудки фабрик, заводов, паровозов разорвали небо Москвы и всей страны, возвещая о похоронах В. И. Ленина. Скорбная Москва стояла на улицах, слезы падали и на лету леденели. Страна клялась неуклонно идти по пути, намеченному В. И. Лениным, свято выполнять его заветы.

2-й Московский государственный университет был создан в 1918 году. Он размещался на Большой Пироговской улице, выходившей на Девичье поле, где расположен ансамбль зданий Новодевичьего монастыря, собор которого был построен еще в 1525 году. В 1598 году по этой улице проходил в Кремль избранный в Новодевичьем монастыре на царство Борис Годунов. Столетием позже в Новодевичий монастырь была заключена Петром I его сестра Софья, которая хотела свергнуть Петра и убить его. В монастыре были провиантские склады Наполеона, которые он при отступлении хотел, но не смог взорвать.

Все эти исторические факты производили на меня глубокое впечатление. Однако, осмотревшись на педагогическом факультете, я скоро понял, что здесь не так легко сбыться моим мечтам об исследовательской работе в области биологии. 2-й Московский университет готовил учителей, поэтому главное внимание уделял педагогике. Более глубоко вопросы науки были поставлены в 1-м Московском государственном университете, который назывался просто МГУ, и я решил во что бы то ни стало перейти в МГУ. Обратился в бюро комсомольской организации 2-го университета и все попросту рассказал, как чувствовал: что давно уже решил стать биологом, что за прошедшие полгода многое изучил помимо программы и что хочу изучать законы эволюции организмов. Члены бюро уже хорошо знали меня, поверили моему рассказу и стали активно помогать мне добиваться перевода.

И вот с бумагами от 2-го университета, с письмом от комсомольского бюро пошел я в МГУ и в 1925 году был переведен на биологическое отделение физико-математического факультета на второй курс, то есть с понижением, поскольку во 2-м МГУ я уже окончил два курса. Радости моей не было границ. Я перешел с Пироговки на Моховую, ныне проспект К. Маркса, в старое здание Московского государственного университета, где живут тени великих ученых - К. Ф. Рулье, И. М. Сеченова, И. И. Герасимова, К. А. Тимирязева...

В 20-х годах текущего столетия на биологическом отделении преподавали М. А. Мензбир, А. Н. Северцов, Н. К. Кольцов. Зоологический музей поблескивал стеклами шкафов, в которых хранились экспонаты диковинных птиц, зверей, насекомых. На антресолях Зоологического музея как-то рассерженный Михаил Александрович Мензбир, словно малышей, отчитал нас за шум у дверей его кабинета.

Мы, студенты, считали месторасположение Московского государственного университета просто замечательным. Здесь все главное, что так тянуло и интересовало нас, расположено неподалеку: совсем рядом Большой театр с его вздыбившимися конями в колеснице Аполлона и Малый театр с открывшимся в 1929 году памятником А. Н. Островскому - певцу русской жизни. Галереи этих театров всегда служили для студентов обетованной землей. Здесь же стоит замечательный дворец как памятник гению великого русского зодчего М. Ф. Казакова, построенный в XVIII веке. Октябрьская революция превратила этот дворец в Дом союзов. В его белоколонном зале, сверкающем хрусталем люстр, много раз выступал В. И. Ленин. Здесь же в январе 1924 года советский народ прощался с вождем революции. На Большой Никитской, которая сейчас носит имя Герцена, куда выходят двери Зоологического музея, совсем недалеко - консерватория и Театр революции. С 1954 года перед зданием консерватории сидит бронзовый, вдохновенный П. И. Чайковский, созданный по проекту В. И. Мухиной. В Театре революции все мы смотрели постановки В. Э. Мейерхольда. Он своими "Ревизором", "Земля дыбом", "Даешь Европу" потрясал наши юные сердца.

Недалеко от университета, вниз по проспекту Маркса, стоит Пашков дом, построенный великим В. И. Баженовым в 1784-1786 годах. Современники называли этот дом "одним из чудес мира". Он и сейчас служит великолепным украшением Москвы. В нем был создан Московский публичный Румянцевский музей. С 1925 года это Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина. В те далекие годы нынешнюю Ленинскую библиотеку мы еще называли Румянцевкой. Тогда еще не было огромного библиотечного корпуса Ленинской библиотеки, построенного в 1938 году. Стоял лишь один чудесный Пашков дом, поднятый ввысь над зеленым газоном холма. Много часов провел я в залах библиотеки в тишине над книгами при свете ламп с зелеными абажурами.

От университета рукой подать и до памятника Пушкину. В день открытия памятника, воздвигнутого в 1880 году по проекту скульптора А. М. Опекушина, в Колонном зале Ф. М. Достоевский произнес свою знаменитую речь об А. С. Пушкине. В те годы, когда вокруг бронзового Пушкина не было больших домов, казалось, что он вознесен над всем ликом Москвы. Пушкин стоял тогда с другой стороны площади, среди деревьев малого московского садового кольца. Рядом с Лубянской площадью, где еще не было бронзового Ф. Э. Дзержинского, в Лубянском проезде, который ныне носит имя Серова, находился Политехнический музей, построенный в 1877 году. В его аудиториях при нашем живейшем участии разыгрывались горячие битвы между А. В. Луначарским и защитником религии и церкви митрополитом Введенским. Слушая пламенные речи А. В. Луначарского, можно было хорошо понять В. И. Ленина, который сказал о нем, что это "сверкающий талант". Впечатление от выступлений А. В. Луначарского было огромным.

В эти же залы Политехнического музея не раз пробивались мы на встречи с Владимиром Маяковским. Стихи в его собственном чтении звучали великолепно. Мне посчастливилось слушать в исполнении автора его поэму "Владимир Ильич Ленин".

В годы нашей учебы в МГУ напротив его старого здания, которое сейчас смотрится с просторов нынешней широко раскинувшейся площади 50-летия Октября (бывшей Манежной), стояли охотные ряды с деревянными лавками, где в первые годы нэпа сытые приказчики и хозяева лавок в белых передниках бойко торговали "обжорным" товаром: рыбой, дичью и всякой другой снедью. А на месте, где теперь стоят здания Совета Министров СССР и гостиницы "Москва", были грязные дворы с торговыми помещениями. Извозчики, дребезжа, трусили по булыжникам мостовой. В огромном городе с давно не ремонтировавшимися домами главным средством передвижения были трамваи. Москва тогда еще не совсем оправилась от разоривших ее войн и других страшных бедствий.

В. И. Ленин, выступая в марте 1920 года в Большом театре перед рабочими Москвы и Московским Советом, говорил, что на очереди стоит "задача очистить Москву от той грязи и запущенности, в которую она попала. Мы должны провести это, чтобы стать примером для всей страны... Мы должны дать этот пример здесь, в Москве, пример, какие Москва уже не раз давала". Этот ленинский завет лишь начинал выполняться в те далекие 1924-1928 годы.

В последние годы мне приходилось возвращаться в Москву из многих городов мира. И всегда я ощущал, как чуден и сладок воздух Москвы! Как ласкает глаз неповторимое мощное дыхание ее улиц, проспектов, скверов, набережных и площадей! Здесь стоит изумительный собор Василия Блаженного, построенный в 1555-1560 годах. В 1917 году на Красной площади сражались революционные солдаты с юнкерами. Здесь, на Красной площади, тысячи людей слушали пламенные речи В. И. Ленина. Отсюда в ноябре 1941 года с потрясающего парада в столице, которой угрожали орды гитлеровских дивизий, суровые полки Советской Армии пошли на поля Подмосковья и остановили рвущегося к Москве врага. 9 мая 1945 года с ликующей, кипящей толпой я был на Красной площади, переживая великий День Победы. Здесь 24 июня 1945 года личный штандарт Гитлера и десятки фашистских знамен были брошены к подножию ленинского Мавзолея. Сюда приходят люди страны, когда наступают переломные часы их жизни. Здесь стояли перед полетами в космос Юрий Гагарин и затем все его друзья-космонавты. Здесь, на Красной площади, бушует прибой народных празднеств 1 Мая и солдаты страны на парадах идут, неся в сердцах страстную волю к миру.

История Москвы великолепна. Прекрасен Кремль, участник истории России. Он как живой свидетель славного прошлого русского народа, как символ великих битв и побед. Он связан с началом исторического существования Москвы, которое датируется 1147 годом. Словно стрелы новые, современные проспекты советской столицы, громадны ее застройки окраин и городов-спутников.

Неизъяснимое чувство покоя, красоты, уверенности и свободы окрыляет тебя, когда ты возвращаешься на улицы Москвы из дальних городов и чужих стран. Как жемчужина в украшениях столицы вырос дворец на Ленинских горах, его шпили подчас задевают облака, плывущие над Москвой. Ночью матовым светом озарен этот громадный, словно в небо вознесенный, мерцающий, сказочный дом. Московский университет стал родным домом десяткам тысяч студентов, учится в нем много молодежи и из-за рубежа. Его свет виден во всем мире. Десятки академиков и сотни профессоров трудятся в нем.

Но люди прошлого университетского поколения несут в своем сердце живую, горячую, благодарную память о прелестных, растянутых, невысоких домах на Моховой, с аркой прохода во двор, с памятниками А. И. Герцену и Н. П. Огареву. Построенные Матвеем Федоровичем Казаковым в 1786-1793 годах, они сгорели в 1812 году и после этого были восстановлены Д. И. Жилярди. Основал Московский университет М. В. Ломоносов в 1755 году. А. С. Пушкин сказал о Ломоносове: "Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом". И Московский университет носит имя М. В. Ломоносова.

Задолго до нас в этом Ломоносовском университете, в прошлом столетии, учились А. И. Герцен и Н. П. Огарев. На Воробьевых горах, там, где сейчас стоит новый университет, они, взявшись за руки, поклялись отдать свои жизни народу. Они вынуждены были покинуть родину и за рубежом набатом "Колокола" будили Россию, звали народ на борьбу с крепостничеством.

Этому старому университету отданы и наши сердца. Здесь, в комсомоле, в учебе, в начинающемся понимании того, что представляет наука, для нас стала реальной мысль, что жизнь наша должна быть отдана великому делу социализма. Здесь Родина открыла нам путь в науку, в борьбу за жизнь и процветание новой России.

В 1923-1928 годах, когда я учился в университете, в нашей стране все шире и шире открывалась дорога в вузы детям рабочих и крестьян. В 1920 году декретом Совнаркома были учреждены рабочие факультеты, где за три года из малограмотных ребят готовили будущих студентов. В 1923 году, когда я сдавал экзамены в МГУ, в вузы пришел первый массовый выпуск рабочих факультетов. Однако еще значительная часть студенчества была детьми специалистов, научной интеллигенции и других материально обеспеченных групп. В 1926/27 году рабочих и крестьян в высшей школе насчитывалось 50,9 процента, а в год моего окончания университета - 67,4 процента. В 1928 году среди студентов 17,1 процента составляли коммунисты и 20,1 процента - комсомольцы.

Студенты биологического отделения физико-математического факультета МГУ во второй половине 20-х годов представляли собой сложную социальную группу. Была большая прослойка членов партии, комсомольцев, детей рабочих и крестьян. Учились выходцы и из других социальных слоев населения.

Среди коммунистов университета хорошо запомнился мне Борис Петрович Токин, ставший профессором Ленинградского университета, Героем Социалистического Труда. Он часто выступал на наших комсомольских собраниях и очень четко формулировал свои мысли. Михаил Семенович Мицкевич, отличный студент, миловидный юноша, помню, всегда избирался в руководство комсомольской организации. В настоящее время он доктор наук, профессор Института биологии развития АН СССР.

Шумно и весело проходили комсомольские собрания факультета. Обсуждение вопросов университетской жизни сопровождалось пением любимых песен "Мы - кузнецы", "Варшавянка" и других. Комсомол был душой университета.

Это были годы политического возмужания комсомола как помощника партии. Троцкий, Зиновьев, Каменев, борясь против линии партии, пытались опереться на молодежь. Троцкий льстил молодежи и в какой-то мере имел влияние в отдельных вузовских комсомольских организациях. И когда дело дошло до открытых демонстраций троцкистов, некоторые студенты сыграли в них активную роль. Однажды нас позвали якобы на комсомольское шествие. Заправлял этим мой сокурсник троцкист Давид Гольдентрахт. Когда мы прошли несколько кварталов, руководители шествия стали разворачивать троцкистские лозунги, и мы поняли, что нас обманули. Все мы покинули демонстрацию, продолжать ее осталась лишь маленькая кучка троцкистов. На VIII съезде ВЛКСМ все вражеские течения в комсомоле были окончательно разгромлены.

С интересом вспоминаются общие комсомольские студенческие собрания, посвященные предоставлению стипендий. Их получали те студенты, которых поддерживали эти собрания. Помню огромную аудиторию, шумливую, веселую толпу, которая заполнила ее целиком, трибуну, куда вызывались по очереди студенты, претендующие на стипендию. Каждый должен был рассказать, кто он, как попал в университет, почему ему нужна стипендия, каковы его общественные дела и успехи в учебе. Взволнованный, однажды взошел и я на эту трибуну. Стоял пронзенный сотнями глаз. Рассказ мой был встречен шумным согласием, и я стал получать стипендию, сначала 7 рублей в месяц, затем 15 до окончания университета.

Стипендия даже в 7 рублей - хорошо, но все же маловато. И в те времена, когда я учился еще во 2-м МГУ, мы целой бригадой студентов поступили в ночные сторожа по охране университетских зданий. В зимние морозные ночи ходил я по Пироговке, скрипя снегом, с холодной, жгущей железом винтовкой в руках. Было у нас укрытие - будка, которая стояла прямо на улице. Я залезал в нее погреться и предавался своим мыслям, старался внимательно и последовательно продумать тот или иной мучивший меня философский вопрос. Этих вопросов было много, например: может ли человек познать себя и окружающий его мир? Что такое жизнь человека и какой она имеет смысл? Почему нам всем уготована смерть и прав ли поэтому Кириллов у Достоевского, который был готов прервать жизнь в любую минуту? В чем состоят силы, которые создали эволюцию жизни на Земле и вызвали человека из недр царства животных? И много других, неразрешимых для меня в те дни вопросов. Я искал ответы на них, прочитал много книг старых философов.

Прохаживаясь в тулупе по заваленной снегом улице или сидя в будке, я ежился от холода и с глубоким укором для себя вспоминал греков, которые жили 2000 и более лет тому назад. Уж очень здорово думали их философы в одиночестве! Мне казалось, что знаменитый Диоген из Синопа в наши дни, наверно, тоже был бы ночным сторожем. Он провозгласил ненужной всю современную ему культуру, которая так пышно цвела в 404-323 годы до нашей эры. Диоген поселился в Афинах и жил в бочке на берегу моря, презирая все жизненные удобства. Это одиночество, видимо, помогло ему отказаться от учения Платона об идеях и от учения мегарийских философов, которые отрицали движение.

Однако у меня решительно ничего не получалось. В голову лезли какие-то путаные мысли, не соответствующие значительности задач, решать которые я так хотел. Забирался под шубу мороз, одолевало тривиальное желание спать. Я бросил свою ночную службу и стал читать труды философов по вечерам в общежитии или в тихих залах Румянцевки, в тепле, в мягком свете настольных ламп.

Книги старых философов, потрепанные и зачитанные, легко было купить у букинистов. Так я приобрел несколько книжек Артура Шопенгауэра. Его учение о том, что наука - это не познание мира, а всего лишь служение какой-то мировой воле, что человеческая жизнь - это беспокойная цепь страданий и муки, вначале испугало меня, а затем вызвало во мне решительный протест. Я скоро понял, что это не что иное, как угрожающее цветение растлевающей сознание читателя буржуазной философской мысли.

Читал Фридриха Ницше "Так говорил Заратустра" и другие книги. Учение Ницше о вечном неравенстве людей, о господстве немногих избранных над массой-толпой; его афоризм "Падающего подтолкни", апофеоз "белокурой бестии", "учение" о сверхчеловеке, все, что затем было с таким восторгом воспринято фашизмом и расовыми теориями,- все это вызывало во мне чувство негодования.

Затем я прочитал сочинения Иммануила Канта. Его учение о принципиальной непознаваемости внешнего мира, в котором внутренняя сущность каждого явления представляет собой "вещь в себе", ошеломило меня и разочаровало. Кант учил, что категории, которыми мы познаем внешний мир, являются якобы присущими не внешнему миру, а нашему уму. Он признавал объективность внешнего мира, однако согласно его учению этот внешний мир был для человека навечно закрытым.

После Канта я с особым интересом читал сочинения Иоганна Готлиба Фихте, который, стоя на позициях субъективного идеализма, критиковал дуализм Канта. Он полагал, что основой бытия является субъект - "Я", под которым надо было понимать бесконечную универсальную деятельность познания. Фихте полагал, что поэтому бытие и сознание образуют единство.

Субъективно-идеалистический характер философии Фихте вызывал у меня чувство глубокой неудовлетворенности. Мир после чтения превращался в сонм серых теней, в котором "практически" действовало только собственное "Я". Однако рассуждения Фихте о назначении ученого произвели на меня глубокое впечатление, и я выписал эти рассуждения в тетрадку, много раз перечитывал их и помню до сих пор. Фихте говорит, что истинные мужи науки - это те люди, "которые преданы ей до гроба, которые примут ее, если она будет отвергнута всем миром, которые открыто возьмут ее под защиту, если на нее будут клеветать и ее будут порочить, которые ради нее с paдостью будут переносить хитро скрытую злобу сильных, пошлую улыбку суемудрия и сострадательное подергивание плечами малодушия".

В этой же книге Фихте под названием "О назначении ученого", которые он читал в Йенском университете в 1794 году, я нашел такие слова: "Я - жрец истины, я служу ей, я обязался сделать для нее все - и, дерзать, и страдать. Если бы я ради нее подвергался преследованию и был ненавидим, если бы я умер у нее на службе, что особенное я совершил бы тогда, что сделал бы сверх того, что я просто должен был сделать?"

Некоторые из этих слов я пронес через всю жизнь. По молодости лет мне понравилась фраза "Я - жрец науки". Затем долгие годы я повторял уже другую фразу - "Я обязан сделать для нее все". И вот теперь, когда прошли долгие годы труда и борьбы, я повторяю уже последнюю фразу, я говорю, что "все это я просто должен был сделать".

В годы раннего увлечения философией кроме книг реакционных философов я прочел много статей из марксистской литературы. Среди философов-теоретиков того времени выделялся А. М. Деборин, пытавшийся утвердить себя в качестве главы марксистской философии. Читать статьи Деборина было интересно, так как он стремился связать философию диалектического материализма с естествознанием, однако эта связь у него носила слишком общий характер.

Мое философское кредо выявилось только тогда, когда в эти же годы я сам, самостоятельно прочел книгу В. И. Ленина "Материализм и эмпириокритицизм". Эта книга навсегда определила весь строй моего материалистического, то есть диалектического, мироощущения и понимания путей познания природы. В ней я нашел ответы на трудные вопросы, заданные мне Кантом и Фихте. В. И. Ленин исчерпывающе показал мне их ошибки. Я понял, что диалектический материализм - это философия познания живого объективного материального мира и с тех пор с каждым годом все больше и больше убеждался в этом. Думаю, что благодаря чтению этой книги В. И. Ленина я избежал в дальнейшем целого ряда философских и научных ошибок, которые сделали многие генетики старшего поколения. Несколько мест из книги В. И. Ленина, показавшихся мне особенно важными, я выписал в свою "философскую" тетрадь. Особенно часто я обращался и обращаюсь сейчас к двум следующим выдержкам. "Быть материалистом,- писал В. И. Ленин,- значит признавать объективную истину, открываемую нам органами чувств. Признавать объективную, т. е. не зависящую от человека и от человечества истину, значит так или иначе признавать абсолютную истину"*. Говоря о теории познания, В. И. Ленин писал: "В теории познания, как и во всех других областях науки, следует рассуждать диалектически, т. е. не предполагать готовым и неизменным наше познание, а разбирать, каким образом из незнания является знание, каким образом неполное, неточное знание становится более полным и более точным"**. В этих словах заключено ленинское учение о диалектических основах познания мира, о единстве логики, диалектики и теории познания.

* (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 134-135.)

** (Там же, с. 102.)

Громадное впечатление на меня произвел ленинский анализ путей развития естествознания XX века. В. И. Ленин исследовал причины и содержание кризиса физики конца XIX и начала XX века. Он показал, что кризис физики вызван ломкой старых метафизических принципов, что физика преодолеет этот кризис, рождая диалектический материализм, что и приведет к революции естествознания, к созданию новой картины мира. Развивая принципы диалектического материализма, В. И. Ленин высоко оценил материалистическое ядро современного ему естествознания и указал, что материалистическую науку ожидают бесконечные горизонты развития. В. И. Ленин показал, что основой этому служит бесконечность природы во всех ее проявлениях, что электрон так же неисчерпаем, как и атом.

Я счастлив, что так рано прочитал книгу В. И. Ленина "Материализм и эмпириокритицизм". Эта книга ответила на большинство "проклятых" философских вопросов, которые меня мучили, открыла для меня философскую объективность мира, его бесконечность и бесконечность познания. Именно эта книга заставила меня задуматься над тем, что в науке мнение любого авторитета, как бы ни казались замечательными его открытия и теории, на самом деле является лишь ступенью в познании абсолютной истины. Эти принципы В. И. Ленина призывали ученого к скромности, к самокритичности, к тому, чтобы видеть новое и открывать ему дорогу.

После прочтения книги В. И. Ленина для меня стало ясно, что в основу отношения к миру и в основу научного метода должен быть положен диалектический материализм. Много раз (с 1929 года, когда была напечатана моя первая методологическая статья в журнале "Естествознание и марксизм") я обращался к философским вопросам науки. В сложном преодолении ошибочных старых идей, прогнозируя задачи будущего, я неизменно находил ответы, используя принципы диалектического материализма. Эти же философские принципы создали для меня прочную основу борьбы за научную биологию. Наконец, и это для меня лично сыграло очень большую роль, постоянно опираясь на методологию диалектического материализма, я смог разобраться во многих ошибочных научных построениях, которые затрудняли прогрессивное развитие генетики. Философия диалектического материализма, участие в поступательном развитии общественных отношений в период строительства социализма и постоянный упорный труд - вот что составило основу моей деятельности как ученого и участника великих событий, которые семь десятилетий потрясают мир.

Общежитие для студента - это его дом; тот, кто живет с ним в одной комнате,- это его семья. В общежитии на Смоленском бульваре, в комнате на пятом этаже серого большого дома, нас жило четверо: два медика (один из них, Иван Иванович Морозов, шлет мне приветы до сих пор), один филолог из Сибири и один биолог, то есть я. Филологом был Михаил Маркелович Скуратов. В 1959 году он прислал мне книгу стихов "Всполохи" с надписью: "Дорогому, искренне уважаемому Николаю Петровичу Дубинину, в знак нашего давнего житья-бытья в студенческом общежитии на Смоленском бульваре - на долгую дружбу и память, автор этой скромной книги стихов и песен - "обмосковившийся" сибиряк". Его "Всполохи" 1958 года целиком посвящены Сибири:

 Разгулялась зимушка в Иркутске,
 Сыплет снегом чертова пурга...

Или:

 Не за той ли, не за песней звонкой
 Чутким ухом клонится земля?
 О тайга, тайга моя - сторонка,
 Сторона таежная моя!

Нет, плохо "обмосковился" сибиряк Михаил Скуратов, душу свою все же оставил он в далекой и милой его сердцу Сибири.

С первого же года в университете я понял, как велики пробелы в моем образовании, как много надо узнать. Поэтому каждый вечер был для меня продолжением занятий в университете. Два рабочих дня: один - в институте, второй - дома. Эта работа наедине, уходящая в ночь, особенно значительна. Второй рабочий день копит и растит самые заветные мысли ученого. В критическое время, когда вопрос, который надо решить, не дает покоя, тревожит, мучает, жжет мозг - день и ночь сливаются, и время творчества становится непрерывным. В кажущемся сне приходят мысли, день их продолжает, и все слитое вместе увлечено решением стоящей перед тобою задачи.

Вначале это было необходимостью, потом стало потребностью на всю жизнь. Мое поведение сначала раздражало товарищей по общежитию, потом к нему привыкли, затем даже ставили в пример.

На биологическом отделении физмата училась группа студентов, которая специализировалась по экспериментальной биологии на кафедре профессора Николая Константиновича Кольцова. Со многими из них меня в дальнейшем на десятилетия связал совместный труд по развитию генетики. С некоторыми довелось работать долгие годы. Это были разные люди, ставшие впоследствии известными учеными. Назову некоторых из них: Сергей Михайлович Гершензон, ныне академик АН УССР; Петр Фомич Рокицкий, академик АН БССР; Борис Львович Астауров, академик АН СССР; Николай Сергеевич Строганов, доктор биологических наук; Георгий Георгиевич Винберг, доктор наук, исследователь по физико-химической биологии, и другие. Все они были старше меня по университету.

Занятые уже в годы своей учебы научной работой под руководством С. С. Четверикова и А. С. Серебровского, студенты этой группы были хорошо подготовлены. Я же, к моему сожалению, имел недостатки в образовании. Так, уже в самом начале научных занятий мне пришлось столкнуться с необходимостью читать литературу на английском языке. Однако я не только не мог читать по-английски, но даже не знал как следует латинского алфавита. Неделями, стиснув зубы, сидел со словарем над каждой научной заметкой. Как ни трудно было, но я поставил перед собой цель во что бы то ни стало овладеть английским языком, чтобы самому из первоисточников знать все, что делается в изучаемой науке за рубежом.

Помню экзамен по геологии у Веры Александровны Варсонофьевой. Геология, изучающая строение и эволюцию нашей планеты, всегда производила на меня сильное впечатление. В то время Вера Александровна была молодой женщиной, с чудными темными глазами под соболиным изгибом бровей. Она увлекательно читала курс общей геологии, и мы наслаждались ее яркой, красивой русской речью. Выслушав мои ответы на экзамене, Вера Александровна поставила высшую отметку - "отлично". Затем мы долго говорили, и она предложила мне специализироваться у нее на кафедре. Но судьба моя уже решилась раньше: генетика была моей звездой.

В группе биологов-экспериментаторов занимались также молодые студенты Борис Николаевич Сидоров, Николай Иосифович Шапиро и Лев Вячеславович Ферри. Они были на курс моложе меня, но уже имели некоторый опыт в научных экспериментах.

На третьем курсе, когда мы проходили практикум по генетике, нам было предложено экспериментально решить задачу по расщеплению у дрозофилы, малюсенькой плодовой мушки, которая может жить и размножаться в стеклянных пробирках на специальном сладком корме. При помощи бинокулярной лупы, увеличивающей до 100 раз можно хорошо рассмотреть эту крохотную стройную мушку, установить ее пол, строение глаз, крылышек, ног и подробности всех остальных признаков. Эта мушка дает через 10 дней поколение и имеет много наследственно измененных форм.

Опыты с дрозофилой в это время проводились во всех странах мира, она была главным объектом, на котором изучались общие законы наследственности. Томас Хант Морган в Калифорнии и его юные в то время помощники Стертевант, Бриджес и Меллер создали на основании опытов с дрозофилой свою историческую хромосомную теорию наследственности. Они показали, что гены локализованы внутри хромосом и что можно при помощи скрещивания изучать внутреннее устройство хромосом путем получения карт расположения генов внутри каждой из хромосом. Нас восхищало то обстоятельство, что Стертевант, будучи девятнадцатилетним студентом, предложил метод и первый построил карту линейного расположения генов в хромосомах дрозофилы.

Как только в первый раз я усыпил эфиром несколько дрозофил и стекло со спящими мушками положил под объектив бинокулярной лупы, а затем посмотрел на них сквозь окуляр, я понял, что сердце мое навсегда отдано этому очаровательному, чудному созданию. Неведомо было мне в тот час, что величайшие мои радости и величайшие горести будут связаны с этой безобидной, прелестной фруктовой мушкой, что ее имя будет звучать и как проклятие и как призыв и что я буду сурово осужден многими противниками генетики за мою любовь к ней.

Практикум со студентами по заданию Сергея Сергеевича Четверикова вел Александр Николаевич Промптов. На этом практикуме я и сблизился с Шапиро, Сидоровым и Ферри. Л. В. Ферри вскоре стал моим задушевным другом и остался им навсегда, до его трагической гибели в Томске, уже после окончания университета. С Б. Н. Сидоровым мы были близки многие годы и провели немало совместных исследований по генетике.

На третьем курсе надо было сдавать экзамен по биометрии С. С. Четверикову. Это был трудный и ответственный экзамен. Как-то мы объединились для подготовки этого курса со студентом, которого я мало знал до этого, с Сережей Широковым. Он был уже женат и имел квартиру. Я приходил к нему, и мы долгие часы изучали формулы, их расчеты и применение к биологическому материалу. Подготовка наша оказалась плодотворной и веселой. Сережа Широков хорошо понимал шутки, и мы не раз от души хохотали над собственными выдумками. Сдали экзамен вполне удовлетворительно. С тех пор с Сергеем Ивановичем Широковым нас связала глубокая дружба, которая продолжалась до его смерти в 1970 году. На банкете, посвященном присуждению мне Ленинской премии в 1966 году, С. И. Широков, бывший тогда работником Государственного комитета по атомной энергии, вспоминал нашу долгую дружбу и говорил, что ничто ее не нарушало и уж теперь никогда не нарушит. В составе нашей дружной студенческой группы, кроме того, были Николай Строганов, Нина Мануилова, Лида Белова, Шура Минкина, Коля Андрианов, Елена Дойникова и другие.

Для воспитания в МГУ научной школы экспериментальных биологов решающее значение имела работа группы студентов 3-го и 4-го курсов на большом практикуме по экспериментальной зоологии, который проходил сверх учебной программы под общим руководством профессора Н. К. Кольцова. Это была замечательная школа будущих ученых. В течение двух лет студенты-экспериментаторы собирались в большой комнате со всеми атрибутами лаборатории. Здесь каждый из нас имел рабочее место, свой микроскоп и мог находиться хоть 24 часа в сутки.

По программе большого практикума студенты самостоятельно в целой серии последовательных экспериментов с простейшими организмами и с дрозофилой проходили основы экспериментальной биологии и генетики. Известные ученые и педагоги читали на большом практикуме специальные курсы и вели отдельные экспериментальные разделы. Н. К. Кольцов лишь изредка приходил на практикум. Его помощником, который каждодневно руководил работой студентов, был Григорий Иосифович Роскин, один из уважаемых наших специалистов по простейшим организмам. Григорий Иосифович был душой повседневной жизни и работы на практикуме. Цитогенетику, то есть весь раздел учения о роли хромосом и явлениях наследственности, вели Софья Леонидовна Фролова, безмерно преданная науке, и известный кариолог Петр Иванович Живаго, лекции которого, правда, были скучными. Сергей Сергеевич Четвериков вел на практикуме биометрику, то есть математические методы в биологии, и специальные занятия по генетике.

За пределами практикума большое впечатление на студентов нашего профиля производили лекции С. С. Четверикова по курсу генетики, Александра Сергеевича Серебровского по частной генетике животных, Михаила Михайловича Завадовского по динамике развития организмов.

Громадную воспитательную роль для студентов, занимавшихся на большом практикуме по экспериментальной биологии, сыграла их связь с жизнью Института экспериментальной биологии, директором которого был Н. К. Кольцов. Студенты С. М. Гершензон, Б. Л. Астауров, Н. К. Беляев, Д. Д. Ромашов, П. Ф. Рокицкий и другие активно участвовали в экспериментальной работе института. Многие студенты МГУ посещали научные семинары, проводившиеся в институте, слушали рассказы о научных открытиях, о проблемах, о методах, которые надо знать, чтобы работать по генетике, присутствовали на дискуссиях и обменах мнениями между старшими. Один раз в неделю мы приходили в чуть темноватый, уютный зал института, забирались подальше от стола президиума и слушали. На семинарах господствовала непринужденная, истинно демократическая научная атмосфера. Главными действующими лицами на семинаре тех времен были Н. К. Кольцов, С. С. Четвериков, А. С. Серебровский, С. Н. Скадовский, П. И. Живаго, С. Л. Фролова, Г. И. Роскин, Г. В. Эпштейн и другие. Дружеская, истинная научность этих встреч производили на нас неизгладимое впечатление. Все это имело ни с чем не сравнимое воспитательное значение.

На последних двух курсах в летние месяцы мы проходили практику на гидрофизиологической станции МГУ, около Звенигорода, на берегу Москвы-реки. Здесь находилась дача Сергея Николаевича Скадовского, которую он передал под станцию. Дача была большая, и в ней же жила семья С. Н. Скадовского - жена и две дочери. Наталья Сергеевна Скадовская стала Н. С. Астауровой. Вторая дочь, Нина Сергеевна, занимается электронной микроскопией в МГУ. Скадовские устраивали вокальные вечера. Это привносило в жизнь биостанции особую окраску. Здесь в очень простой летней рабочей обстановке мы встречались со своими учителями, узнавали их ближе и о многом с ними беседовали.

Особую память оставила у всех нас поездка на морскую практику в Кольском заливе. Здесь мы знакомились с морской фауной Баренцева моря.

Кольский залив - это довольно большой фиорд, длиной 58 километров, его ширина составляет 3-6 километров. Он не замерзает зимой, и вид фиолетовых скал, темных океанических волн и белой ночи, которая раскинула свои светлые крылья, казалось, над всем миром, глубоко западает в душу каждого, кто посещает этот волшебный край.

Ходили на большом машинном баркасе на остров Кильдин, что стоит у горла Кольского пролива, ловили на удочку треску и камбалу, водили парусные вельботы. Клев рыбы был великолепным. Свежая, только что пойманная, жареная треска отличается замечательным вкусом. Однажды я поймал двухкилограммовую камбалу на свинцовый груз. Оказалось, что она заглотила не крючок с насадкой из тела ракушки мидии, а грузило и так вышла со дна к нам в лодку. Все эти переживания вместе с необыкновенной красотой животных моря - его морскими ежами, звездами, медузами, простейшими, видимыми только под микроскопом,- весь этот волшебный мир мягкого, белого, фиолетового Севера навсегда, как чудная музыка, ставшая в воспоминаниях недвижной, врезался в память.

В 1928 году, как это сказано в свидетельстве, выданном мне Московским государственным университетом, "гражданин Дубинин Николай Петрович, в 1925 году переведенный в МГУ из педфака 2-го МГУ, окончил курс по биологическому отделению физико-математического факультета по циклу "Экспериментальная зоология", по специальности "Генетика". В мае 1928 года гражданин Дубинин Н. П. подвергался испытаниям в государственной квалификационной комиссии и защитил квалификационную работу, выполненную под руководством доцента С. С. Четверикова, с оценкой - весьма удовлетворительно".

Университет был окончен. Мечта моя осуществилась, передо мною открывалась дорога исследований по генетике.

Однако прежде чем перейти к тому, какие радости и горести ожидали меня на этом пути, надо еще рассказать о моих замечательных учителях - Н. К. Кольцове, С. С. Четверикове и А. С. Серебровском. Кроме того, мои первые шаги в науке были сделаны еще в то время, когда я был студентом. Поэтому в следующих двух главах продолжится рассказ о том, что запечатлели во мне мои студенческие годы.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









© Злыгостев А.С., подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2013-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://genetiku.ru/ 'Генетика'

Рейтинг@Mail.ru