НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О САЙТЕ

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Первые открытия


В лаборатории на Смоленском бульваре.-
Пополнение из Института красной профессуры.-
Искусственное получение мутаций.-
Ген так же неисчерпаем, как атом.-
В Научно-исследовательском институте
имени К. А. Тимирязева.- Разногласия

Итак, еще до окончания МГУ я прочно обосновался на кафедре генетики Зоотехнического института на Смоленском бульваре. Эта кафедра имела две комнаты. Одна представляла собой лабораторию, в другой проводились практикумы, семинары, а иногда и лекции для студентов.

Как-то А. С. Серебровский познакомил меня с Софьей Яковлевной Бессмертной, которая страстно мечтала стать генетиком. Мы подружились. Через некоторое время Софья Яковлевна оказала мне большую помощь. Она вышла замуж и переехала на квартиру мужа. Зная, что я живу в общежитии и не имею никаких жилищных перспектив после окончания университета, эта добрая женщина предложила мне подать в Моссовет просьбу о заселении ее комнаты на Садово-Самотечной, 7, на шестом этаже. Зоотехнический институт поддержал мое ходатайство в Моссовет. Учитывая согласие квартиросъемщиков, Моссовет выдал мне ордер на эту комнату. Я переехал на Самотеку и прожил там вплоть до 1949 года.

Наряду с научными семинарами Николая Константиновича Кольцова студенты МГУ посещали очень интересные семинары профессора Михаила Михайловича Завадовского, который был не только профессором университета, но и директором Зоологического сада. К назначенному для семинарского занятия времени, обычно вечерами, мы проходили по пустому Зоосаду к лабораторному дому. Не обходилось и без шалостей на этой пустынной дороге. Однажды мы так дурачились, что я с разбегу ударился об угол железной решетки. Боль была адская, и я до сих пор ношу на ноге шрам - память об этом посещении семинара.

Работы М. М. Завадовского по переделке пола у птиц с помощью пересадки половых желез являлись одной из наиболее впечатляющих страниц в развитии экспериментальных методов в нашей биологии. Вокруг этого большого ученого сплотилась группа способной молодежи, которая составила ядро его лаборатории, занявшей видное место в нашей науке. Среди его молодых помощников выделялись Н. А. Ильин, Б. П. Токин, Л. Я. Бляхер, Б. А. Кудряшов, М. С. Мицкевич, Я. М. Кабак, М. А. Воронцова, Л. Д. Лиознер и другие. Все они впоследствии стали видными деятелями науки.

Михаил Михайлович Завадовский, очень большой, массивный, в толстых очках, уверенный лектор и очень дружелюбный наставник студентов, был одним из самых любимых наших учителей. В годы дискуссий он вел себя бесстрашно и заслужил огромное уважение. В 1935 году Михаил Михайлович попросил у меня статью в издаваемые им труды по динамике развития. Эта просьба толкнула меня к написанию работы под названием "Дискретность и непрерывность в строении наследственного вещества", которая для меня оказалась одной из принципиально важных статей.

В лаборатории М. М. Завадовского я познакомился с его молоденькой сотрудницей Екатериной Сергеевной Моисеенко, миловидной, очень строгой девушкой. Вся она была в работе, все ее существо подчинялось страстному желанию помогать ученым, в которых она видела замечательных людей. Это страстное желание сопровождало Екатерину Сергеевну всю ее жизнь. Она являлась бескорыстным и беспримерным помощником М. М. Завадовского, а затем Н. К. Кольцова, которые очень высоко ценили ее как работника и человека. Вся черновая работа по изданию "Биологического журнала" ложилась на плечи Е. С. Моисеенко. Она очень много помогала также Б. П. Токину, М. С. Мицкевичу и другим ученым. Екатерина Сергеевна отлично знала европейские языки и переводила много наших работ для печатания за границей. Так получилось, что она перевела мои первые работы по делимости гена, и в ее переводах в 1930-1933 годах они были напечатаны в английских журналах. Меня поразила добросовестность, исключительная пунктуальность, беспощадная требовательность и к себе и к автору, одухотворенность ее работы. С тех пор Катенька Моисеенко была моим лучшим помощником.

Если бы не совершенно жертвенное отношение к работе по оказанию помощи ученым, Е. С. Моисеенко могла бы внести немалый личный вклад в нашу науку. Екатерина Сергеевна окончила художественный факультет Педагогического института и была близка с выдающимися деятелями нашей культуры Н. А. Обуховой, В. В. Софроницким и П. Д. Кориным. Она обладала кипучим характером и в этом отношении очень походила на своего прославленного прадеда. Бесстрашие, категоричность суждений, моральная прямота, нравственно-одухотворенная непокладистость - все это как бы перешло к ней от знаменитого партизана Отечественной войны 1812 года поэта Дениса Давыдова. Наверное, он был очень похож на свою правнучку Екатерину Моисеенко. Наверно, так же горел в его глазах огонь любви к друзьям и так же пылали они презрением и ненавистью к врагам.

В 1970 году Е. С. Моисеенко умерла.

На кафедре генетики Московского зоотехнического института вначале я был единственным сотрудником. Проводил занятия со студентами, но мои мысли постоянно фиксировались на том, с чего же начинать исследования по генетике. Читая литературу, я интересовался ролью игрек-хромосомы у дрозофилы. Эта хромосома свойственна только самцам дрозофилы, которые имеют одну икс- и вторую игрек-половые хромосомы. Самки дрозофилы имеют две икс-хромосомы. В некоторых же случаях к самке можно ввести игрек-хромосому и даже накопить их в известном количестве как у самок, так и у самцов. Мне хотелось исследовать, какое значение будут иметь эти лишние игрек-хромосомы. Нужные линии дрозофилы на кафедре были, и я начал проводить опыты.

Как-то на большом практикуме в МГУ профессор Г. И. Роскин спросил меня, делаю ли я что по науке. Я рассказал ему о своих планах, и он отнесся к ним с уважением.

Однажды поздно вечером в лабораторию пришел А. С. Серебровский. Видя, что я вожусь с пробирками, он стал расспрашивать, что я делаю и почему так часто задерживаюсь по вечерам. Я рассказал ему о своих замыслах в части игрек-хромосомы.

- Это хорошо,- ответил А. С. Серебровский,- однако, погодите, знаете ли вы в совершенстве методику Меллера, хотите ли вы провести вместе со мною опыты по вызыванию мутаций, повторить тот знаменитый эксперимент Меллера, который потряс весь мир?

Я отвечал, что готов принять участие в этой работе с величайшим желанием. Методику Меллера я знал назубок. Вытащив лист бумаги, набросал схему опыта. А. С. Серебровский внимательно, придирчиво все просмотрел и сказал: "Правильно, будет точно по Меллеру, и никто к нам в методическом плане не придерется".

Александр Сергеевич загорелся. Он уже рвался душой к этому опыту, его глаза сияли. "Николай Петрович,- говорил он,- вот, посмотрите, мы найдем много интересных вещей в этих опытах, думаю, что кое в чем мы переплюнем и самого Меллера".

Я стал готовить материал для эксперимента и с нетерпением ждал сигнала от А. С. Серебровского, который договаривался с физиками об облучении самцов дрозофилы рентгеновским излучением.

Опыты по искусственному вызыванию мутаций не могли ограничиться только работами Надсона - Филиппова и Меллера. Им суждено было превратиться в целое научное движение, которое собрало много новых научных фактов и затронуло коренные философские вопросы биологии.

Дело в том, что в течение первой половины 20-х годов в генетике очень широко распространилось мнение о том, что внешние условия не могут изменять наследственности. Это течение, называемое автогенезом, сильно поссорило в те годы генетиков с философами-марксистами. В 1926 году А. С. Серебровский в докладе на заседании секции естественных и точных наук Коммунистической академии, которое проходило под председательством Отто Юльевича Шмидта, сказал, что генетика не обладает способами воздействия на мутационный процесс и считает, что пока это невозможно. С. С. Четвериков часто сравнивал появление естественных мутаций с картиной самопроизвольного распада атомов радия, на течение которого нельзя повлиять внешними факторами. Ф. Г. Добжанский, работавший в те годы в лаборатории Ленинградского университета у Ю. А. Филипченко, писал: "Прямое воздействие внешних условий, по-видимому, не может быть причиной появления мутаций. Причина изменения генов мутаций нам в настоящее время не известна".

Наши опыты под руководством А. С. Серебровского должны были показать, в какой мере получение мутаций под действием рентгеновского излучения является доступным.

В первый же год работы в Зоотехническом институте я вошел в мир замечательных людей, которые в то время составляли цвет нашей зоотехнической науки и остались в ее истории как непревзойденные корифеи.

На собраниях и в кулуарах встречал члена-корреспондента Академии наук Павла Николаевича Кулешова, патриарха нашего животноводства. Его прекрасная, исполненная благородства внешность, неизменная трость, бородка и умный внимательный взгляд производили неотразимое впечатление. П. Н. Кулешов специально исследовал роль наследственности для племенного животноводства. Результаты своих исследований он опубликовал еще в 1890 году. После П. Н. Кулешова признанным главою наших животноводов считался лукавый и умный Ефим Федотович Лискун. Чувствующий себя на кафедре как рыба в воде, Лискун был заядлым полемистом и в полемике никогда не подставлял себя под удар. В своей черной шапочке он склонялся над кафедрой и чутко слушал своих оппонентов.

Здесь же в залах Зоотехнического института я встречал прославленного Михаила Федоровича Иванова, создателя новых русских пород свиней. Еллий Анатольевич Богданов не раз приходил к нам на Смоленский из далекой, как тогда казалось, Тимирязевки. В то время шумели споры вокруг его опытов с мясной мухой, в которых он пытался доказать наследование благоприобретенных признаков. Работал в институте и Дмитрий Андреевич Кисловский, который увлекался летальными генами у сельскохозяйственных животных.

Большое впечатление производил Иван Семенович Попов, "англичанин" по внешности, наш знаменитый авторитет по вопросам кормления животных.

Большим моим другом был быстрый Николай Александрович Юрасов, специалист по теории разведения животных. Он увлекался рысистыми лошадьми, часто бывал на ипподроме и знал родословные всех лошадей, мог сказать, какой предок в течение скольких секунд бежал ту или иную дистанцию, знал в совершенстве качества лошадей и в большинстве случаев... оставлял все свои деньги в тотализаторе. В 1914 году Юрасов провел исследование передачи характера по поколениям у орловских рысаков разных мастей. Он был первым в России, кто осуществил менделестический анализ на сельскохозяйственных животных.

Не менее страстным любителем рысистых лошадей был Владимир Оскарович Витт. В те годы он увлекался генетикой мастей у лошадей и очень любил выступать на заседаниях в Зоотехническом институте, на конференциях, на съездах. В своем неизменном черном фраке, с белоснежной манишкой, черноволосый, с блестящим пробором, высокий, громкоголосый, Владимир Оскарович рассказывал о роли законов Менделя при анализе наследования окрасок у лошадей.

Н. А. Юрасов был прекрасным шахматистом, не раз он вызывал меня сражаться на этих 64 "безумных" квадратах. Особенно много, в течение почти трех недель, мы играли с ним в доме отдыха под Москвой. Николай Александрович искусно двигал фигуры по полям шахматных квадратов и путем незаметных, мелких, но неуклонных улучшений своей позиции, как правило, доводил дело до победы. Мои наскоки и комбинации встречали преграду в его умной тактике, в моей упорной защите он обязательно находил трещину. Но играть со мною он любил, уверял, что иногда я защищаюсь совсем неплохо.

В Зоотехническом институте я познакомился с Сергеем Ивановичем Вавиловым, братом знаменитого в те годы Николая Ивановича Вавилова. Тогда Сергей Иванович приходил в наш институт читать лекции по физике.

Все ближе подходило время опыта по искусственному получению мутаций. А. С. Серебровский беспокоился, что у нас в лаборатории слишком мало людей для осуществления этого большого эксперимента, всего лишь трое: Александр Сергеевич, я и Женя - милая, молодая девушка, которая мыла нам пробирки и готовила корм для дрозофил. Однако к началу опыта к нам в лабораторию пришли Иосиф Израилевич Агол и Василий Николаевич Слепков. Это были марксисты, полные сил и желания связать диалектический материализм с биологией. Они являлись воспитанниками Института красной профессуры, созданного еще в 1921 году по декрету Совнаркома, подписанному В. И. Лениным. Перед институтом стояла задача готовить высококвалифицированные марксистские кадры преподавателей для высших учебных заведений страны. Будучи слушателями этого института, И. И. Агол и В. Н. Слепков уже работали в лаборатории Бориса Михайловича Завадовского, видного в то время биолога, вставшего на путь марксизма, брата нашего учителя Михаила Михайловича Завадовского. Еще тогда они проявили интерес к проблемам наследственности и эволюции. Борис Михайлович поручил Аголу и Слепкову разработку темы, посвященной вопросу об унаследовании благоприобретенных признаков у аксолотлей и у кур. Но эта работа оказалась безрезультатной, поэтому они горячо откликнулись на предложение Серебровского перейти к нам в лабораторию и начать работу по искусственному получению мутаций под воздействием внешнего фактора.

И. И. Агол был членом партии с 1915 года и активным участником гражданской войны в Литве и Белоруссии. Его первая теоретическая работа - брошюра "Энгельс" появилась в 1920 году. В. Н. Слепков был совсем молодым, но многообещающим человеком. Высокий, с хорошо поставленной головой, с зеленоватыми глазами, красивый, внимательный, Вася Слепков много обещал в будущем. Приведя осенью 1927 года И. И. Агола и В. Н. Слепкова в нашу лабораторию, Серебровский сказал, что это будущие участники наших опытов и что он отдает их мне на выучку, так как с дрозофилой они не работали.

Несколько позже методам работы с дрозофилой у меня же учился Соломон Григорьевич Левит. Это был исключительно умный человек, с сократовским, грубым, необычайно выразительным лицом. Он состоял членом большевистской партии с 1920 года. Врач по образованию, он в 1924 году организовал на медицинском факультете МГУ Общество врачей-материалистов. В те годы ему, как и другим биологам-марксистам, признание принципа унаследования благоприобретенных признаков казалось обязательным. Эту же точку зрения занимал В. Н. Слепков, когда в своих первых публикациях в 1925 году, критикуя книги Ю. А. Филипченко "Евгеника" (1924) и "Наследуются ли благоприобретенные признаки?" (1924), заявил, что наследственная изменчивость, как и всякий причинный процесс, может зависеть только от внешних факторов. Не находя различия между мутагенными факторами среды и наследованием благоприобретенных признаков, он стоял в те годы на позициях ламаркизма.

Все они - С. Г. Левит, И. И. Агол и В. Н. Слепков - после экспериментальной работы с дрозофилой и длительных дискуссий в лаборатории при живейшем участии А. С. Серебровского стали убежденными генетиками. С. Г. Левит организовал Медико-генетический институт. Специализировавшийся в нашей лаборатории В. Н. Слепков ездил в длительную командировку в Германию, в знаменитую лабораторию К. Штерна.

И. И. Агол и С. Г. Левит по нескольку лет работали по генетике дрозофилы в США. Как-то И. И. Агол прислал мне из США свою фотографию с надписью: "Милому Николаю Петровичу от наших в Америке". Он был на редкость красив, его матовое лицо освещали глубокие, темные глаза. Будучи левшой, он смешно оперировал кисточкой, когда разбирал на стекле эфиризированных дрозофил.

Пополнение, пришедшее в нашу лабораторию из Института красной профессуры, очень ее оживило. Работу по специальности все мы сочетали с активным обсуждением философских вопросов генетики. В проблемах методологии к нам был очень близок Макс Людвигович Левин, отличавшийся феноменальной эрудицией. В его кабинете было много иностранной литературы. Помню, как он вытаскивал из своих шкафов книги, размахивал руками и говорил, говорил. С 1930 года Левин был членом президиума Коммунистической академии.

Макс Левин раньше других биологов-марксистов понял значение генетики для развития проблем эволюции и последовательно защищал ее необходимость. Его эрудиция и авторитет оказали большое влияние на И. И. Агола, В. Н. Слепкова и С. Г. Левита.

Неоднократно появлялся у нас также Михаил Михайлович Местергази. Он был в то время преподавателем биологии в Академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской и в Коммунистическом университете трудящихся Востока, занимал исключительно ясную позицию в вопросах генетики и эволюции и оказал большое влияние на биологов-марксистов своей книгой и устными выступлениями. Высокий и худой М. М. Местергази своей пылкостью, светлым и добрым взглядом всегда напоминал мне рыцаря, в котором воплощен дух искания и правды всех времен, Дон Кихота Ламанчского.

В конце 20-х годов заканчивалась острая дискуссия в философии между механистами и деборинцами. К механистам относились Л. И. Аксельрод-Ортодокс, И. И. Скворцов-Степанов, В. Н. Сарабьянов, А. К. Тимирязев и другие философы и естествоиспытатели. Их взгляды поддерживал Н. И. Бухарин. В группу под руководством А. М. Деборина входили Г. К. Баммель, Н. А. Карев, И. К. Луппол, Я. Э. Стэн и другие философы.

Механисты заявили о своих философских позициях в 1926 году и затем в Театре Мейерхольда в 1927 году на широких диспутах. И. И. Скворцов-Степанов сказал, что "для настоящего времени диалектическое понимание природы конкретизируется именно как механическое понимание". Но, придерживаясь в философии ошибочных взглядов, И. И. Скворцов-Степанов, А. К. Тимирязев, В. Н. Сарабьянов и некоторые другие механисты оставались на партийных позициях в политической области.

Деборинцы в борьбе с механистами проявили непонимание коренного отличия диалектики Маркса и Ленина от диалектики Гегеля. Увлечение гегельянством привело Деборина и других к недооценке Ленина как философа, к непониманию ленинской идеи о единстве теории и практики и к уходу поэтому в область логических абстракций и формального анализа понятий, к забвению ленинского принципа партийности философии. В 1929-1931 годах А. М. Деборин и его группа подверглись серьезной критике. Мне довелось присутствовать на расширенных заседаниях президиума Коммунистической академии, проходивших с 17 по 20 октября 1930 года, на которых обсуждались доклады А. М. Деборина и В. А. Милютина по вопросам философии. Я живо помню эти заседания. А. М. Деборин проявлял клокочущий темперамент, иногда он стучал кулаком по столу и кричал, однако атаки М. Б. Митина, П. Ф. Юдина и других были неотразимы.

25 января 1931 года Центральный Комитет ВКП(б) принял постановление "О журнале "Под знаменем марксизма". В нем были подведены итоги этих дискуссий и дана программа дальнейшего развития философии марксизма-ленинизма. Постановление ЦК ВКП(б) осудило механицизм как попытку ревизии марксизма, а позицию группы Деборина - как идеалистическое извращение марксизма. Постановление указывало, что задачи философов-марксистов состоят в разработке ленинского философского наследия, в беспощадной критике всех антимарксистских и, следовательно, антиленинских установок в философии, в общественных и естественных науках, как бы они ни маскировались.

Эта борьба на философском фронте, свидетелями и участниками которой были сотрудники лаборатории А. С. Серебровского и он сам, оказала глубокое влияние на мировоззрение ученых. Постановление ЦК ВКП(б) указало на необходимость не заумного, а реального проникновения философии диалектического материализма во все области знания. Эти годы были для меня важнейшим мировоззренческим этапом, они углубили понимание громадного значения метода диалектического материализма для развития генетики.

На моих глазах рушились авторитеты А. М. Деборина и механистов в философии, мне стала ясна суть ошибок евгеников и метафизических воззрений в генетике. И все это заставляло серьезно задуматься над философскими проблемами науки. И. И. Агол и В. Н. Слепков мне очень помогли. Общение с этими замечательными людьми, обсуждение вопросов философии, общая работа по генетике дрозофилы, хорошие дружеские отношения - все это давало чудесный сплав. Дышалось свободно, и будущее казалось многообещающим и безоблачным.

Кроме Агола и Слепкова Серебровский пригласил на работу в нашу лабораторию Василия Евгеньевича Альтшулера, молодого зоотехника, решившего на опытах с дрозофилой постигнуть тайны генетики. Это был въедливый молодой человек. Он легко вошел в наш коллектив и вскоре выучился работать с дрозофилой.

Впятером - А. С. Серебровский, я, И. И. Агол, В. Н. Слепков и В. Е. Альтшулер - мы приступили к опытам по получению искусственных мутаций у дрозофил под воздействием рентгеновского излучения. От результатов этих опытов зависело многое.

Это было первое развитие успеха Меллера по искусственному получению мутаций. Многое еще в этом вопросе было неясным. Нам удалось получить данные не только по зависимости частоты мутаций от дозы радиации, но и целый ряд новых мутаций. Изучение этих новых форм привело к очень серьезным выводам, о чем будет рассказано ниже.

Для меня навсегда останутся незабываемыми три года в лаборатории А. С. Серебровского. Его бодрость, талант, жизнелюбие, пылкость фантазии и страсть увлечений, его желание иметь коллектив из передовых людей того времени создавали атмосферу единства со страной и сознания мощного движения вперед по самым актуальным направлениям науки. Это были замечательные годы, неизгладимые для начала моего пути, связанные с первыми выступлениями в печати, со специальными статьями и со статьями по философским основам генетики.

Наступили горячие дни нашего опыта по искусственному получению мутаций. Все мы работали как черти. На мою долю выпало много забот, так как кроме своей части работы, а она была наибольшей, А. С. Серебровскому и мне приходилось следить за работой всех остальных "молодых" дрозофилистов.

В особых капсулах мы облучали самцов дрозофилы в Государственном рентгенологическом институте Наркомздрава. В то время директором этого института был Яков Львович Шехтман, замечательный ученый, надолго связавший свою деятельность с развитием радиационной генетики. В течение 40 лет я часто встречался с Я. Л. Шехтманом.

Сама радиационная генетика как новая наука после работы Г. А. Надсона и Г. С. Филиппова "О влиянии рентгеновских лучей на половой процесс и образование мутантов у низших грибов", которую они выполнили в 1925 году в Ленинградском институте радия, только еще рождалась в нашей стране. Наш опыт способствовал ее развитию.

Этой науке предстояло громадное будущее. В эпоху внедрения в жизнь атомной энергии радиационная генетика призвана защитить наследственность человека от проникающей радиации и вместе с тем использовать ее для управления наследственностью растений, животных и микроорганизмов. Сотни исследовательских учреждений по радиационной генетике возникли во всех странах мира, появились мощные генетические институты при атомных центрах, учреждены журналы, прошли международные съезды...

Однако на заре этой науки, в 20-х годах нашего века, все это только начиналось. Надсон и Филиппов в Ленинграде облучали клетки дрожжей, затем в Соединенных Штатах Меллер воздействовал радиацией на дрозофилу, после него в Москве пять молодых людей, самому старшему из которых было 36 лет, а самому младшему 21 год,- все мы восторженно убедились, что радиация проникает в клетки и изменяет природу генов и хромосом. Работа А. С. Серебровского, И. И. Агола, В. Н. Слепкова, В. Е. Альтшулера и автора этих строк под названием "Получение мутаций рентгеновскими лучами у дрозофилы" была напечатана в 1928 году в советском "Журнале экспериментальной биологии" и в английском журнале "Наследственность". В 1968 году по постановлению президиума АН СССР вышла книга под названием "Классики советской генетики, 1920-1940", в которой помещена и эта статья.

В нашей последующей совместной с Серебровским работе "Искусственное получение мутаций и проблема гена" мы писали, опираясь уже на собственный опыт по вызыванию мутаций: "Любой генетик, зайдя на один-два часа в рентгеновский кабинет, может получить интересный материал на добрый год работы".

С нами это уже случилось, каждый из нас после обнаружения того факта, что в результате рентгеновского излучения происходит массовое изменение генов, получил в свое распоряжение много интересных наследственно измененных линий дрозофил. В ряде случаев предстояло разгадать природу этих изменений. Основная масса мутаций, которые возникали в нашем опыте (а он методически так и был организован), это были так называемые летальные мутации, то есть изменения генов, которые убивали особь при самом ее зарождении. Но найден ряд мутаций, которые изменяли внешние признаки дрозофил.

A. С. Серебровский увлекся мутацией, которая изменяла форму крыльев дрозофилы. Это была мутация, названная им словом "ксаста", связанная с тем, что ее причина крылась в каком-то сложном изменении сразу двух хромосом в ядре клеток дрозофилы.

B. Е. Альтшулер нашел особых самок, которые в своем потомстве не давали самцов, от них рождались только самки, и это свойство строго передавалось по потомству.

В. Н. Слепков нашел инверсии в половой хромосоме, то есть такие изменения, когда целые блоки генов внутри хромосомы были перевернуты.

Кроме того, был найден еще ряд мутаций под названием "скют", при которых на теле мухи не развивались определенные щетинки; "уайт" - которые превращали красные глаза мух в белые; "фуровед", нарушавшие строение глаз, и "бобед", уменьшавшие на теле мух размер щетинок. Каждый, кто получил в опытах ту или иную мутацию, начал изучать ее генетические особенности. Я нашел мутации скют, уайт и бобед. И. И. Агол - мутацию фуровед. А. С. Серебровский - мутацию ксаста.

Вскоре оказалось, что интересные особенности мутации скют превосходят все, что было найдено в этой работе. Для выяснения природы мутации скют надо было сравнить найденную мутацию со старой мутацией этого гена, которая в 1921 году была найдена Пейном в Америке. Оказалось, что новая мутация отличалась от старой. Рисунок распределения щетинок на теле дрозофилы имеет вполне определенный характер. Мутация скют-1 частично снимала те же щетинки, что снимала и мутация скют-2, и частично другие. У дрозофилы крупные щетинки распределены строго по разным частям тела. Они имеются на голове, на боках, на груди и на предгрудье. Оказалось, например, что при мутации скют-1 щетинки не развиваются на предгрудье и на голове, а у особей с мутацией скют-2 на голове щетинки имеются, а на предгрудье их также нет.

1928 год был годом общего признания теории гена, которая была разработана Т. Морганом. Она опиралась на его громадный авторитет как создателя хромосомной теории наследственности.

Согласно этой теории ген представлял собою неделимый атом наследственности. В мутациях он изменялся якобы только в целом, как некая элементарно простая единица. Сам Морган сравнивал хромосому с ниткой бус, где отдельные бусинки казались ему генами. Основой для этой теории служили опыты по аллелизму. Аллелями называются разные мутации одного и того же гена. Морган установил, что особь, имеющая два разных аллеля, проявляет признаки или одного из них (доминантность), или признаки промежуточные. При скрещивании дрозофил линии скют-1 с мухами линии скют-2 обнаружились явления, которые до сих пор были неизвестны. В этом случае по-разному проявлялись по типу доминантности разные части признаков, характеризующие аллели. Гибриды, содержавшие ген скют-1 и скют-2, покрывали друг друга по разным для них нормальным признакам и проявляли изменения в щетинках только по одинаковым мутантным областям.

Эти факты противоречили моргановским принципам проявления аллелей, за них стоило зацепиться, так как хорошо известно, что исследование исключений из установленных правил часто служит источником открытий. Нарисовав схемы проявления признаков на теле дрозофилы у мутации скют-1, мутации скют-2 и у их гибридов, я наложил одну на другую, задумался, и в голову пришла очень простая мысль. А что, если взаимоотношения частичной доминантности отражают собою тот факт, что ген мутирует не целиком, а по частям? Да, но в таком случае моргановская теория об элементарности и неделимости гена неверна. Надо признать, что ген делим! Черт возьми, да это как в физике, где до конца XIX века считали атом неделимым, а теперь нашли в нем целый мир взаимодействующих элементарных частиц.

Мысль о делимости гена захватила меня целиком. Но что эта мысль не химера, что она правильна, это надо как-то доказать.

Я обратился за советом к А. С. Серебровскому. Он внимательно выслушал меня, глаза его загорелись. "Это здорово,- сказал Александр Сергеевич,- тем более что ваши данные совершенно подтверждают теорию присутствия-отсутствия. Они показывают,- продолжал Серебровский,- что выпадать из хромосомы могут отдельные участки генов, и это очень важно, так как это показывает делимость гена".

Мы не стали спорить о природе мутаций, ибо, какой бы теории ни придерживаться, выход казался ясным: надо получать все новые и новые мутации гена скют, и если в самых разных взаимоотношениях аллелей будут сохраняться те же законы частичного доминирования, то это будет уже твердая закономерность. Если же на достаточном количестве аллелей скют, кроме того, будут установлены взаимосвязи в мутировании их предполагаемых отдельных частей, тогда ген реально обнаружит свою делимость.

Не откладывая дело в долгий ящик, надо было приступать к экспериментам. По сути дела, это была первая попытка искусственно получить мутации с целью поисков изменений в одном определенном гене.

Прошло немного времени, и я нашел новую мутацию гена скют. Это был уже скют-3. Его анализ по аллелизму с мутациями скют-1 и скют-2 полностью подтвердил то, что было открыто ранее. Все мы были потрясены. Неужели действительно нащупан путь внутрь гена? Неужели ген делим и все воззрения классиков о неделимости гена ошибочны?

Творческая лихорадка стала бить всех, кто работал в лаборатории на Смоленском бульваре. Находки скют-1, скют-2, скют-3, их истолкование как первых вестников, приход которых доказывает факт существования сложного гена, было воспринято бурею чувств, со страстью золотоискателей на Клондайке, которым пришла весть, что в кварце засверкало золото. Все мы, охваченные неистовой жаждой открытия, бросились индуцировать рентгеновским излучением все новые и новые мутации скют. Наши усилия увенчались успехом, золотая жила открылась. И. И. Агол нашел скют-4. Затем, когда мы переехали на Пятницкую, 48, в Коммунистическую академию и наша лаборатория увеличилась, А. Е. Гайсинович нашел скют-5, А. С. Серебровский - скют-6, я - скют-7, Б. Н. Сидоров - скют-8, С. Г. Левит - скют-9, я - скют-10 и скют-11, Н. И. Шапиро - скют-12, я - скют-13 и скют-14. Находки мутаций скют-1 и скют-2 и их правильное истолкование проложили дорогу всем остальным.

Всего с 1929 по 1933 год я опубликовал 14 статей по вопросу о делимости гена в советских и шесть статей в английских и немецких журналах. В этих работах не только устанавливалось явление делимости гена, но и было показано существование в нем определенных частей, названных центрами. Существенным было открытие, что центры располагаются вдоль по гену в линейном порядке. Специальный анализ обнаружил, что отдельные центры чаще мутируют, чем другие, что указывало на наличие горячих точек в гене. Все это предвосхищало открытия, сделанные затем в эпоху молекулярной генетики. Разрабатывая вопрос о делимости гена, А. С. Серебровский опубликовал две статьи, по две статьи опубликовали И. И. Агол и С. Г. Левит, по одной статье опубликовали А. Е. Гайсинович, Н. И. Шапиро и Б. Н. Сидоров.

Первые съезды, на которых пришлось выступать с докладами о сложном строении гена, составленном из отдельных центров (мне удалось построить внутренний план такого гена), оставили во мне неизгладимое впечатление. На Всесоюзном съезде по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству, состоявшемся в Ленинграде в январе 1929 года, присутствовали немецкие генетики Э. Баур и Р. Гольдшмидт, имена которых встречались в учебниках. Перед съездом они были в Москве и приходили к нам на Смоленский бульвар знакомиться с работой лаборатории. А. С. Серебровский рассказывал им, чем мы занимаемся. Говоря о скютах, он несколько раз обращался ко мне за конкретными данными, а также когда он забывал нужные ему ссылки на текущую литературу. Пришлось приводить данные по скютам, называть имена американских исследователей, давать ссылки на их работы. Оба немца, особенно Р. Гольдшмидт, проявляли большую заинтересованность.

Через год Р. Гольдшмидт выступил в немецком журнале с резкой критикой теории сложного гена. Затем последовала критика в американской печати. Многие отечественные генетики также отнеслись отрицательно к новой теории гена. Но прошло 25 лет, и принцип сложного строения гена стал центральным для молекулярной генетики. Принят также впервые примененный мною метод частичной доминантности, он получил название явления комплементации и служит одним из главных методов в генетике микроорганизмов и в других работах. После некоторого периода молчания этот вклад нашей науки становится общепризнанным.

Этот съезд сыграл для нашей науки важнейшую роль. Поэтому мне хочется рассказать о нем поподробнее. На открытие съезда пришел и выступил с приветствием Сергей Миронович Киров, тогдашний руководитель ленинградской партийной организации, вдохновенный трибун партии. В своей речи С. М. Киров, в частности, сказал: "В области поднятия нашей индустрии, нашей промышленности мы имеем совершенно определенные, совершенно неоспоримые достижения. К великому сожалению, нельзя этого сказать о другом громадном секторе нашего хозяйства - о сельском хозяйстве. Несмотря на все мероприятия, применяемые к тому правительством и партией, эта область народного хозяйства развивается не так быстро, не так успешно, как это необходимо для нашей страны. Поэтому работы настоящего съезда приобретают особое и исключительное значение".

Здесь впервые я увидел и услышал Николая Ивановича Вавилова. Его роль на съезде была доминирующей, он поспевал всюду, все его замечания слушались с громадным вниманием. Его речь "Проблемы происхождения культурных растений и животных в современном понимании" привлекла всеобщее внимание.

А. С. Серебровский выступал на этом съезде с докладом "Проблемы и метод геногеографии". Он на курах изучал распределение генов по разным популяциям, надеясь найти законы эволюции домашних животных и связь этой эволюции с историей человека.

Генеральным секретарем съезда был Георгий Дмитриевич Карпеченко, к тому времени уже завоевавший мировую известность. Помню, как с А. С. Серебровским мы ездили к нему в Пушкино, в его лабораторию. Георгий Дмитриевич с увлечением и страстью показывал нам свою работу по гибридам редьки и капусты. Это его исследование положило рубеж в целом направлении генетики, посвященном отдаленной гибридизации. В работе ему очень помогала его жена Галина Сергеевна Карпеченко. Спустя многие годы при ее непосредственном участии вышли в свет мои три первые большие книги: "Проблемы радиационной генетики" (1961), "Молекулярная генетика" (1963) и "Эволюция популяций" (1966).

На этом же съезде я впервые увидел нашего выдающегося цитолога Григория Андреевича Левитского. Внешне он производил впечатление хмурого человека, по-профессорски поглядывающего на собеседника сверх дужки очков. На самом деле это был душевный, преданный науке человек. На мой взгляд, его книга "Материальные основы наследственности", напечатанная в 1924 году, по глубине мысли была одним из наиболее выдающихся произведений того времени по генетике в мировой литературе. Поэтому я с величайшим интересом разглядывал Г. А. Левитского и был счастлив, когда меня познакомили с ним.

Много новых для меня молодых людей встретил я на съезде, с которыми довелось идти дальше по трудным дорогам генетики. Врезалась в память встреча в трамвае на Невском. Я стоял на площадке, держа около себя рулон моих рисунков к докладу по скютам. Приятный, слегка грассирующий голос спросил меня: "Вы тоже на съезд генетиков?" Голос принадлежал очаровательной, молодой, стройной блондинке. Ее лицо мне показалось знакомым. Да ведь это на Невском, в окне фотографии, выставлен ее портрет-реклама - та же шапочка на светлых кудрях, тот же задумчивый облик. Это была Александра Алексеевна Прокофьева, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР.

Тогда же познакомился я с Андреем Афанасьевичем Сапегиным, очень известным генетиком и селекционером, директором Одесской станции. Высокий, худощавый, очень доброжелательный человек, работать и общаться с которым было всегда приятно.

Два великих образа встают передо мною, когда я вспоминаю этот замечательный съезд,- Сергея Мироновича Кирова и Николая Ивановича Вавилова. С. М. Киров выразил дух руководства партии, ее надежду на успехи науки и то, что она будет служить народу. Он подчеркнул громадное значение генетики для подъема сельского хозяйства. "Позвольте надеяться,- говорил в заключении своей речи С. М. Киров,- что та работа, которая будет проделана здесь, распространится в самые широкие толщи нашего многомиллионного крестьянства и тем самым поможет нашему правительству разрешить кардинальнейшую задачу, стоящую в порядке дня". Н. И. Вавилов был словно громовержец съезда; его густой голос, широкая жестикуляция, бьющая через край мысль были слышны и видны повсюду. Обращаясь ко мне, известный наш морфолог и эволюционист, профессор Сергей Николаевич Боголюбский, явно восторгаясь Н. И. Вавиловым, сказал: "Посмотрите на Вавилова - это истинный полководец нашей генетики".

Открытие и закрытие съезда по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству проходило в торжественной обстановке. Кроме С. М. Кирова и Н. И. Вавилова с приветствиями выступили: президент Академии наук СССР А. П. Карпинский, бывший помощник В. И. Ленина Н. П. Горбунов, от ВЦСПС Н. М. Анцелович, от Ленинградского Совета и областного исполнительного комитета П. И. Иванов и другие.

На заключительном заседании в телеграмме правительству СССР и ЦК Коммунистической партии съезд выразил твердую уверенность, что его дружная коллективная работа послужит основой дальнейшего прогресса сельскохозяйственной науки и практики в деле строительства социализма в нашем Союзе.

В телеграмме Ивану Владимировичу Мичурину говорилось, что съезд приветствует в его лице советского Бэр-банка, творца новых форм, полезных для человека, "и желает новых сил и здоровья в Вашей ценной для Союза работе".

В мае 1930 года состоялся съезд зоологов в Киеве, на котором я выступил с докладом о сложном строении гена. Здесь впервые и единственный раз в своей жизни встретился, слушал и говорил с Юрием Александровичем Филипченко, руководителем ленинградской школы генетиков. Он произвел блестящее впечатление. Его умные, зоркие глаза глядели прямо в душу собеседника. Читая его книги, я во многом был с ним не согласен, до сих пор у меня хранятся экземпляры, на полях которых рассыпано много нелестных эпитетов в адрес их автора. Но при встрече он очаровал меня непринужденной легкостью, дружелюбием, физическим ощущением блестящего ума.

Здесь же, на съезде в Киеве, впервые я увидел одного из умнейших и принципиальнейших людей нашей науки - Ивана Ивановича Шмальгаузена. Он был председателем оргкомитета, открывал и приветствовал съезд.

Наша партия и Советская власть обращали особое внимание на вопросы сельскохозяйственного производства. Требовалось резко повысить урожайность. В этом деле роль науки признавалась первостепенной. В наступившую эпоху кооперирования крестьянских хозяйств в нашей стране судьбы генетики были поставлены в зависимость от ее успеха в практике сельскохозяйственного производства. Н. И. Вавилов хорошо понимал эти задачи науки, он был президентом ВАСХНИЛ и координировал всю деятельность генетики в прикладном растениеводстве.

Большую роль в решении задач племенного животноводства стал играть руководитель нашей лаборатории А. С. Серебровский. Его авторитет в эти годы рос очень быстро, чему во многом помогала его прогрессивная общественная позиция. В лаборатории он опирался на коммунистов И. И. Агола, В. Н. Слепкова, С. Г. Левита и был тесно связан с М. Л. Левиным. О. Ю. Шмидт, находясь в руководстве Коммунистической академии, с интересом наблюдал за работой по искусственному получению мутаций. Поэтому, когда в 1929 году встал вопрос об организации лаборатории генетики в системе Научно-исследовательского института имени К. А. Тимирязева, это дело было поручено А. С. Серебровскому. Наша лаборатория со Смоленского бульвара переехала на Пятницкую, 48. Здесь были все условия для нашей работы с дрозофилой. Лаборатория пополнилась новыми сотрудниками и значительно расширилась.

К тому времени Московский зоотехнический институт разделился на целый ряд институтов по отдельным видам животноводства. В старом здании, в частности, остался Институт свиноводства. Его директор предложил мне читать курс генетики в этом институте. Одновременно меня пригласили заведовать кафедрой генетики и разведения в Институт пушного звероводства и каракулеводства.

Но я отказался от всех предложений, хотя они и были так лестны. Я не представлял себе жизни вне лаборатории А. С. Серебровского. С легким сердцем, с жаждой работать и работать ушел со всеми в новую лабораторию генетики Научно-исследовательского института имени К. А. Тимирязева.

Этот институт находился в системе Коммунистической академии, сыгравшей большую роль в развитии нашей культуры. Она была создана в 1918 году и до 1924 года называлась Социалистической академией. 26 ноября 1926 года ЦИК СССР утвердил устав Коммунистической академии. Перед академией ставились следующие задачи: а) разработка вопросов марксизма-ленинизма; б) борьба с буржуазными и мелкобуржуазными извращениями марксизма; в) борьба за строгое проведение точки зрения диалектического материализма как в обществоведении, так и в естественных науках и разоблачение пережитков идеализма. Работой академии руководил президиум в составе 11 человек. В 1936 году Комакадемия была ликвидирована. К этому времени широкое развитие получила работа Академии наук СССР и параллельное существование второй академии было признано нецелесообразным.

Лаборатория генетики в Институте имени К. А. Тимирязева просуществовала всего три года, с 1929 по 1932-й. Как сказано в журнале "Генетика", в 9-м номере за 1966 год, эта лаборатория, несмотря на небольшой срок существования, несомненно, вошла в историю советской генетики, потому что именно с ней в основном связана экспериментальная работа по изучению тонкой структуры гена скют у дрозофилы. Напомню, что открытие делимости гена было сделано нами еще на Смоленском бульваре. Деятельность же лаборатории в Институте имени К. А. Тимирязева расширила и углубила вопрос о делимости гена и вывела его обсуждение на страницы советских и зарубежных генетических журналов.

Научно-исследовательский институт имени К. А. Тимирязева был создан в 1923 году во главе со знаменитым цитологом и эмбриологом растений Сергеем Гавриловичем Навашиным. Неоднократно мы видели его в институте и на заседаниях. Красивый старик, небольшого роста, с тонким лицом, в черной академической шапочке на длинных, белых, ниспадающих волосах, С. Г. Навашин как бы олицетворял в институте дух строгой, истинной, неподкупной науки. В это время широкую известность получили открытия в цитологии его сына, Михаила Сергеевича Навашина.

Наряду с конкретными исследованиями перед институтом были поставлены задачи участвовать в становлении марксистских взглядов в естествознании. М. Н. Покровский, бывший председателем Социалистической академии, писал в 1923 году: "Не подлежит никакому сомнению, что в нашей собственной среде марксистов и в рядах Коммунистической партии по части основных методологических вопросов раскол существует совершенно достаточный для того, чтобы следовало обратить на это внимание".

Необходимость борьбы за марксистскую методологию в естествознании была специально подчеркнута и в решении президиума Коммунистической академии в ноябре 1924 года. О. Ю. Шмидт был одной из центральных фигур во всем этом деле. В последующие годы мне пришлось неоднократно встречаться с легендарным, прославленным О. Ю. Шмидтом. На одном из рисунков Б. Ефимова 1934 года знаменитая борода Шмидта обвивает земной шар. Так было изображено его возвращение из Арктики через Америку после спасения челюскинцев.

С наркомом просвещения РСФСР А. С. Бубновым я лично встречался один раз. Владимир Франкович Натали, известный педагог, генетик, академик Академии педагогических наук, написал учебник "Генетика". Рукопись получила ряд критических отзывов. В 1935 году ее прислали мне на рецензию. А. С. Бубнов вызвал меня на коллегию Наркомпроса, где я высказал свое мнение о рукописи В. Ф. Натали. Вскоре этот учебник увидел свет.

Перед переводом лаборатории А. С. Серебровского в Институт имени К. А. Тимирязева центральные позиции по биологии в этом институте занимала группа ламаркистов в составе Е. С. Смирнова, Б. С. Кузина и Ю. М. Вермеля. Они не признавали достижений генетики. Это было время, когда институтом в целом фактически руководили воинствующие механисты, такие, как Г. Г. Босэ, С. С. Перов, А. К. Тимирязев и А. И. Варьяш.

Столкновения генетиков под руководством А. С. Серебровского с ламаркистами, выступавшими во главе с Е. С. Смирновым, имели ожесточеннейший характер. В них завязывались узлы не только научных, но и философских основ биологии, поскольку вопрос о ламаркизме был одним из центральных пунктов разногласий среди марксистов, которые занимались методологическими вопросами биологии.

Ж. Ламарк, французский ученый, в 1809 году опубликовал свой знаменитый труд "Философия зоологии". В нем впервые была выдвинута научная теория эволюции организмов.

Оценивая факторы эволюции, Ламарк считал, что она совершается под действием двух главных причин. Во-первых, благодаря наследованию благоприобретенных признаков. Он утверждал, что все, что организмы приобрели в течение своей жизни, передается их потомкам. Это утверждение пленяло многих ученых-материалистов и в те годы особенно привлекало марксистски мыслящих биологов. Второй принцип Ж. Ламарка имел чисто идеалистический характер. Он считал, что для жизни свойственна особая нематериалистическая сила, направленно ведущая ее по пути самосовершенствования.

Ч. Дарвин не удовлетворился решением вопроса, данным Ж. Ламарком. Он нашел истинные факторы эволюции во взаимодействии наследственности, изменчивости и естественного отбора. Биологические признаки, приобретенные организмом в течение его жизни, как это показал огромный экспериментальный опыт и генетическая теория, не могут быть закреплены в его потомстве. Признаки, нужные виду в данных условиях среды, возникают, как думал Дарвин, путем неопределенной (теперь мы говорим мутационной) изменчивости. Такие мутации наследственны и объективно случайны. Естественный отбор, выражая собою требования среды, создает приспособительность и этим направляет эволюцию. Так в теории Дарвина на основе диалектических принципов единства случайного и необходимого решался вопрос о движущих силах эволюции. Ламаркисты всячески атаковали теорию Дарвина, однако она расширялась и углублялась, найдя в XX веке мощную опору в достижениях генетики.

Задачей генетиков-дарвинистов было вскрыть научную необоснованность и механистическую антидиалектическую сущность ламаркизма. Все это вело к ожесточенным схваткам вокруг новых данных генетики, утверждающих правильность дарвинизма.

Группа ламаркистов в Тимирязевском институте внешне была очень колоритной. Профессор Е. С. Смирнов был главой и вождем группы. Умный, выдержанный, высокий, худощавый, с надменным лицом, он представлял собою опасного противника; Б. С. Кузин, бритоголовый, крепкий, молчаливый, с неизменной трубкой в зубах; Ю. М. Вермель, красавец, с матовым лицом, длинными волосами, в черной шляпе, с черным длинным плащом, перекинутым через плечо, с тростью, блиставшей серебром, и со страшным перстнем, на котором изображен череп. Он всячески стремился выделиться из окружающей его толпы. Их схватки с А. С. Серебровским были захватывающими. Конечно, не обошлось в этой борьбе и без ошибок со стороны генетиков. Ряд сторон в теории генетики, которые требовали критики, проверки, уточнений, напротив, были абсолютизированы.

В те годы мне впервые пришлось выступать в печати по методологическим вопросам науки. В 1929 году в журнале "Естествознание и марксизм" были напечатаны две статьи и выступление по докладу Б. М. Завадовского. В первой статье "Природа и строение гена" развивался тезис о методологическом значении открытия делимости гена, указывалось, что эволюция - это прежде всего процесс созидательный, стало быть, ген должен быть подвержен качественным изменениям, которые нужно исследовать. В другом выступлении, специально посвященном критике ламаркизма, я писал, что основы концепции механистического учения ламаркизма в корне противоречат открытиям и принципам генетики, в которых воплощено живое знание о природе. Писал, что между генетикой и ламаркизмом "борьба, собственно, уже закончена". Если в научном плане мой прогноз и был правилен, то в научно-общественной борьбе он не подтвердился. Именно, включив в свои позиции и принципы ламаркизма, спустя несколько лет, Т. Д. Лысенко обрушит всю тяжесть своей критики на генетику.

Постепенно все яснее выступали разные подходы к сущности изменений гена со стороны А. С. Серебровского и моим пониманием этого вопроса. А. С. Серебровский свои взгляды на мутации как на процессы частичных разрушений хромосом перенес и на воззрения о теории эволюции, считая, что в ее основе лежат также чисто количественные процессы утерь генов. Эту же концепцию он постоянно применял при обсуждении вопроса о природе центрового строения гена скют. Уже не раз приходилось возражать против этого подхода. Все чаще и чаще хмурился А. С. Серебровский, видя мою неуступчивость в вопросах теории.

В то время в лаборатории работали новые сотрудники - Н. И. Шапиро, ставший любимым учеником А. С. Серебровского, С. М. Гершензон, А. Е. Гайсинович, Б. Н. Сидоров, Л. В. Ферри и другие. Уехал в Германию В. Н. Слепков, в США поехал И. И. Агол. Обстановка в лаборатории стала меняться. Помню, как шли мы по Пятницкой с Н. И. Шапиро, Б. Н. Сидоровым и Л. В. Ферри. Разговор зашел о теоретических разногласиях с А. С. Серебровским в приложении гипотезы присутствия-отсутствия к объяснению сущности явлений делимости гена и к теории эволюции. Шапиро сказал, что на моем месте он ушел бы из лаборатории, где накапливаются такие разногласия с ее руководителем.

Острое столкновение произошло после выхода в свет статьи А. С. Серебровского "Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе". Эта статья была крайней формой евгенических предложений о практических методах разведения людей с целью получения новой породы человека. Как-то в лаборатории в присутствии ряда сотрудников А. С. Серебровский сам поднял вопрос о своей статье. Я четко и без обиняков сказал, что статья эта реакционная, антимарксистская и ничего, кроме вреда, генетике принести не может, что заявление о том, будто бы путем генетического улучшения наших людей страна сможет выполнить пятилетку в два с половиной года, ничего не имеет общего с учением марксизма о личности и об обществе. Чувствовалось, что А. С. Серебровский возмущен, но он молчал.

Тогда крайне рассерженным заступником выступил С. Г. Левит. Ведь он был главным редактором "Трудов медико-генетического института", в которых увидела свет статья А. С. Серебровского. Левит обрушился на меня за то, что я посмел в такой форме высказать свое мнение, и заявил, что все попытки связать возражения против статьи с методологическими вопросами,- это, по его мнению, и есть кустарный, как он выразился, "голоштанный" марксизм. Этим и закончилась наша дискуссия при полном молчании остальных участников встречи.

В январе 1931 года я выступил на семинаре в Институте имени К. А. Тимирязева с докладом на тему "Проблемы гена". Возможно, это было последней каплей, которая переполнила чашу терпения А. С. Серебровского. Я очень резко возражал против его подходов к проблеме гена. Он все еще настаивал на теории присутствия-отсутствия. Между тем открытые принципы делимости гена указывали, что ген - это вещественный элемент хромосомы, сложный по природе и способный бесконечно изменяться как в качественном, так и в количественном отношении.

В докладе ребром был поставлен вопрос о том, как далее у нас в лаборатории будет развиваться эта проблема: по пути лжедиалектики, то есть по-старому, на основе идей теории присутствия-отсутствия, или на основе реальных и научных исследований? Была высказана тревога о будущем лаборатории генетики Института имени К. А. Тимирязева.

Наступил кризис. Идейное расхождение между мною и А. С. Серебровским по кардинальным вопросам генетики и диалектики на долгие годы сказалось на наших отношениях.

В начале 1931 года началась смена в руководстве Института имени К. А. Тимирязева. Должен был прийти новый директор, Б. П. Токин, который предполагал высоко поднять партийную линию работы в институте. Перед его приходом старый директор института, Р. И. Белкин, должен был провести чистку кадров. В первом приказе были уволены Б. Н. Сидоров и Л. В. Ферри. Когда мы увидели приказ, я бросился к А. С. Серебровскому, но он дал понять, что он тут ни при чем.

Через два дня, придя на работу, я увидел новый приказ. В нем был длинный список фамилий, всех тех, кого освобождали от работы в институте. Список начинался фамилией В. Е. Альтшулера, затем моей, М. С. Навашина и других. Формулировка увольнения была тяжелой. Все мы увольнялись как люди, которые не могут обеспечить развитие классовой, пролетарской науки.

Удар был жесток. Мне исполнилось 23 года, по существу я только лишь приступил к творческой деятельности, к исследованию философских вопросов генетики с позиций марксистской методологии. Все это, казалось, безжалостно прерывалось. Что было делать? А. С. Серебровский как-то говорил мне, что перед генетикой стоят практические задачи, и советовал поехать в какой-нибудь совхоз, по его мнению, лучше всего в кролиководческий, и там на практике показать значение генетики. Но мне оставалось неясным, почему Н. И. Шапиро, А. О. Гайсинович, С. М. Гершензон и другие могут обеспечить развитие пролетарской науки, а я не могу. И. И. Агол и В. Н. Слепков были далеко. Буря охватила мою душу. Первая большая буря моей жизни в науке. Казалось, что рушились человеческие отношения, вера в людей. Будущее представлялось мрачным и беспросветным. Было обидно, что мне так грубо выражалось общественное недоверие в то время, когда вся моя душа рвалась к созиданию.

Очень тяжелы были эти минуты, хорошо, что они оказались недолгими. Буря, которая разразилась вокруг меня, на самом деле шумела бутафорскими громами и молниями. Я вспомнил, как хорошо ко мне относились в старом Зоотехническом институте, и пошел на Смоленский бульвар. Директор Института свиноводства Н. П. Козырев выслушал мой откровенный рассказ и просил прийти завтра. На следующий день он сказал, что институт берет меня заведовать кафедрой на должность профессора по генетике и разведению. Он сказал, что знает мою страсть к исследовательской работе и, хотя задачи института лежат в области свиноводства, "мы разрешим сколько вашей душе угодно заниматься своей дрозофилой".

Так я оказался опять в тех комнатах, где А. С. Серебровский в 1927 году начал создавать лабораторию. К сожалению, теперь один, но зато свободен и у меня есть товарищи, которые, несомненно, придут ко мне на Смоленский бульвар, в эти две пока пустые, но столь милые моему сердцу комнаты. На моем столе уже высились пять ящиков с дрозофилами. Это моя работа, я принес ее из Тимирязевского института, она заключена в 250 пробирках с дрозофилами. Пока это все мои материальные лабораторные богатства. В этих пробирках мое будущее. Каким-то оно будет? Конечно, я не знал, что оно будет в цепи тех событий, которые послужат делу преодоления кризиса в генетике, что открытие делимости гена - это практическая реализация ленинского предвидения, по которому залогом успехов новой науки служит ломка метафизических представлений старого естествознания. "Электрон так же неисчерпаем, как и атом..." - провозгласил В. И. Ленин. Ген делим, это показало исследование скютов. Это означало, Ленин прав в понимании бесконечности природы. Идя по этой дороге, генетика в проблеме гена будет развиваться без метафизических пут.

Все чаще и чаще я стал обращаться к проблемам эволюции, к открытиям С. С. Четверикова, к моим разногласиям с ним в вопросе о роли изоляции. Вернувшись на Смоленский бульвар, я твердо решил приступить к серии работ по генетике популяций дрозофилы. Я вернулся к миру идей моего учителя С. С. Четверикова. В 1966 году вышла в свет большая книга "Эволюция популяций", где я подытожил результаты почти 40 лет упорного труда по этим вопросам, как моего, так и целых коллективов, с которыми работал. Однако тогда, на Смоленском бульваре, я был еще один. На мою долю выпала необходимость организовать всю работу, от начала до конца. Как же справиться с этой задачей, если лаборатория пуста и мне давали всего лишь одного лаборанта? Как заполнить тот идейный и общественный вакуум, который возник вокруг меня после такого оскорбительного увольнения из Института имени К. А. Тимирязева? К счастью, понадобилось немного времени, чтобы все снова закипело у нас на Смоленском. Наша новая маленькая генетическая бригантина под песни юных матросов распустила алые паруса на фок- и на грот-мачте, вода забурлила под форштевнем, и мы пошли навстречу ветрам в загадочную даль океанов науки.

* * *

После IV Всесоюзного съезда анатомов, зоологов и гистологов в Киеве в середине мая 1930 года вместе с Василием Евгеньевичем Альтшулером и Ильей Ефимовичем Амлинским мы сели на пароход и отправились вниз по Днепру. Эта изумительная, воспетая Н. В. Гоголем река была еще свободна от искусственных морей. А 10 октября 1932 года над порогами Днепра на граните встал гигант Днепрогэс - крупнейшее детище плана ГОЭЛРО, преобразившее Днепр. В 1930 году в узких рукавах за Киевом было мелко. После них Днепр величаво разлился, отражая в себе бескрайнее синее украинское небо. Глядя на его зеркальную поверхность, думалось, как великолепно выразил Н. В. Гоголь своей гиперболой душу этой реки: "Чуден Днепр при тихой погоде... Редкая птица долетит до середины Днепра". Гранитные скалы вторгались в Днепр на пути от Кременчуга до Днепропетровска. Мы плыли на белом пароходе по неведомой нам реке, природа трепетала в майском тепле и в обновлении, синее небо недвижно сияло над нашим белым плывущим пятном и струилось в его пенном беге, на волне за кормой. Мы все были так же молоды, как эта весна. Душу распирало веселье, милым дурачествам и хохоту не было конца. Утром была гладь реки и горная свежесть дыхания, вечером все опрокидывалось в пряный, огненноликий закат. Все бушевало в молодости, в росте жизни, в ее красоте.

В том же 1930 году с В. Е. Альтшулером мы совершили еще одну совершенно упоительную поездку. По заданию А. С. Серебровского поехали изучать геногеографию кур в Южное Зауралье. Ездили по башкирским деревням, набрали большой материал (он так и лежит у меня неопубликованным до сих пор). В конце работы сели в лодку и, пробираясь по течению речек и ручьев, проехали систему зауральских Аргаяшских озер. День, а затем всю ночь двигались мы в море озер, подчас пробивая высокую, тугую чащу тростников. Людей не было. Утки взрывались повсюду, летали кряквы и, как ядра, проносились чирки. Я потерял голову от страсти охоты. Стрелял вверх, назад, вбок, вперед, по живым, летящим, шелестящекрылым мишеням. Начался небольшой дождь, падала ночь, а я все мазал и мазал в горячке в белый свет как в копеечку. Когда утром высадились с лодки на берег у какой-то маленькой избушки, ее хозяин в малахае из рыжей лисы, в старом халате вышел нам навстречу и сказал: "Стрельбы много слышал, а где мешки с утками?" Мы со стыдом показали ему восемь крякв. Здесь мы остановились на несколько дней, и я в какой-то мере смог восстановить свою репутацию охотника. Это путешествие впервые ввело меня в глубокую жизнь природы, я как бы заглянул в ее душу.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









© Злыгостев А.С., подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2013-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://genetiku.ru/ 'Генетика'

Рейтинг@Mail.ru