НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О САЙТЕ

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Противоречия обостряются


Планы и их реальность, слова и дела.-
О VII Международном конгрессе по генетике.-
Т. Д. Лысенко критикует закон Г. Менделя.-
1937-1939 годы в Институте экспериментальной биологии.-
А. Р. Жебрак.- Встречи с Н. И. Вавиловым

Надежды Н. И. Вавилова на лучшее будущее генетики в ближайшие годы, к сожалению, не оправдались. После дискуссии 1936 года противоречия между генетиками школы Н. И. Вавилова и сторонниками Т. Д. Лысенко обострились. Положение осложнилось еще более, когда в деятельности лидеров генетики обнаружились серьезные просчеты.

Прошло пять лет после Всесоюзной конференции по планированию селекционно-генетических работ, которая проходила в Ленинграде 25-29 июня 1932 года. По замыслу Н. И. Вавилова, А. С. Серебровского и других эта конференция должна была решить важнейшие задачи соединения теории и практики генетики в целях интенсификации сельского хозяйства. В письме от 15 апреля 1932 года оргкомитет, обращаясь к будущим участникам конференции и говоря о задачах по планированию генетико-селекционных исследований, писал: "Впервые во всем мире у нас в СССР поставлена задача - направить научное исследование по определенному плану для максимального обеспечения решения важнейших научных проблем... Ответственная роль выпадает и на долю генетики... В последние месяцы мы имеем ряд исторически важных решений партии и правительства, конкретизирующих задачи, стоящие перед нашей отраслью науки... Эти решения открывают новую эру и широчайшие перспективы в деле развития животноводства и растениеводства в условиях социалистического сельского хозяйства... Необходимо наметить наиболее актуальные научные вопросы, подлежащие разрешению во второй пятилетке, установить план его выполнения, удельный вес и бросить максимум сил на разработку первоочередных проблем, обеспечив их решение в кратчайший срок".

Превосходное начинание! Грандиозная программа работ! И конференция приняла ее, но, увы, в намеченные сроки эта программа не была осуществлена. Н. И. Вавилов и А. С. Серебровский допустили серьезные просчеты в планировании научно-производственных работ по генетике. Эти просчеты состояли в том, что общенаучные задачи, для решения которых требовались десятилетия, были представлены как задачи, которые можно решить в пятилетку.

Доклад Н. И. Вавилова назывался "План генетических исследований в области растениеводства на 1932-1937 гг. в связи с народнохозяйственными задачами", а доклад А. С. Серебровского - "О задачах генетики в 1932 г. и во второй пятилетке в связи с народнохозяйственными задачами в области животноводства".

Н. И. Вавилов считал, что "генетическая работа ближайших лет... должна сосредоточиться на изучении наследственности... засухоустойчивости, холодостойкости, иммунитета к разным заболеваниям, вегетационного периода, химического состава, технических различий". Сосредоточить работу по этим важным направлениям, конечно, было нужно. Но в каком объеме? Прошло 66 лет с тех пор, а поставленные тогда задачи и теперь еще стоят перед генетикой растений, и теперь на них все еще надо сосредоточивать силы науки.

План А. С. Серебровского отличался еще большей нереальностью. При проведении важнейшей производственной работы по искусственному осеменению у крупного рогатого скота имелась в виду замена естественной спермы на искусственно воспитанную. Он предлагал обеспечить "сокращение смены поколений выращиванием гонад во взрослых животных или в культурах ткани". Ему казалось возможным "получение мутаций типа полиплоидии у домашних животных...". Он говорил: "Если бы мы получили, например, тетраплоидную корову или свинью, то мы должны были бы ожидать... скороспелость, с ней потерял бы свою остроту вопрос о леталях... облегчилась бы проблема гибридизации и т. д.".

Заканчивая свой доклад, А. С. Серебровский произнес следующие патетические слова о выполнении плана намеченных практических работ: "Спланируем же и будем вести нашу работу так, чтобы к назначенному сроку иметь честь услышать нетерпеливый звонок: "Алло, говорит Соцстроительство. Готова ли твоя работа?" - и иметь право ответить: "Готова, и открыты новые многообещающие перспективы".

Такой звонок действительно был. Но, увы, ответ оказался явно неудовлетворительным.

Провал обещаний, данных Н. И. Вавиловым и А. С. Серебровским на пятилетие (1932-1937 годы), серьезно подорвал веру в силы генетики. Нападки на генетику усилились. М. М. Завадовский выступил со статьей "Против загибов и нападок на генетику". Но, по существу, он оказал генетике медвежью услугу. Из неудач в области конкретной связи теории с практикой Завадовский сформулировал совершенно неверный тезис о том, что генетика того времени якобы была не готова к решению производственных задач. Он писал: "Генетики в СССР допустили ту ошибку, что они сочли теоретическую науку о явлениях наследования... (науку, вскрывающую закономерности наследования, науку университетского типа) достаточно созревшей, чтобы положить ее в основу не только фито- и зоотехнических исследований... но и основу руководства к действию в построении сельского хозяйства".

И. И. Презент в журнале "Яровизация" сразу же дал ответ на статью Завадовского. Он писал: "Доказывать, что для генетики, как она выглядит на сегодняшний день, ее отрыв от социалистической практики неизбежен,- это ведь, пожалуй, не защита, а скорее разоблачение".

Н. И. Вавилов понял свои ошибки и говорил об этом. Но исправить их было уже трудно.

Раздумывая над сущностью событий тех и последующих лет, многие участники событий, а также молодые историки, сами не прошедшие через горнило этих событий, в наши дни часто впадают в существенную методологическую ошибку. Они не учитывают накала тех дней, сложности социально-экономических и других условий. Будущий историк еще вскроет внутренний, исторический смысл дискуссий по генетике во всей их сложности. Сейчас же многие встают на одностороннюю позицию общего осуждения Т. Д. Лысенко и его сторонников, видя в этом движении только проявление чьей-то злой воли, рисуя все черной краской. Такие историки даже не ставят вопроса о том, почему идеи и подходы Т. Д. Лысенко получили тогда столь широкое распространение и влияние.

Притягательность выступлений Т. Д. Лысенко состояла в том, что он настойчиво ставил вопрос о немедленном использовании науки для прогресса сельского хозяйства. И действительно, ряд его предложений казался эффективным и получил широкое применение в селекции, в агротехнике колхозов и совхозов. Создалось впечатление, что он включился как большая сила в неодолимое социальное движение по созданию нового сельского хозяйства. В этих условиях противостоять Лысенко в борьбе за реальные, развивающиеся принципы науки было делом нелегким. Надо было жить и доказывать свою правоту, бороться за утверждение той мысли, что классическая генетика кровно необходима стране. В этой борьбе лишь постепенно, шаг за шагом, через десятилетия выяснялось, что только в реальных принципах генетики мы имеем важнейшую опору диалектического материализма, основу теории и практики биологии. Ясное понимание того, что социализм в своем развитии должен опираться на прогрессирующую науку, явилось той внутренней силой Вавилова и других генетиков, которая позволила им твердо стоять в борьбе с ошибками Лысенко.

К 1937 году стали обнаруживаться расхождения в содержании слова и дела в деятельности Т. Д. Лысенко. Если высказывания Н. И. Вавилова о связи генетики с практикой, хотя бы в перспективе, были правильными, за ним стоял опыт и дела реальной науки и практики, то дела Т. Д. Лысенко начали отрываться и от его слов, и от реальной науки. Уже тогда, в 1937 году, у многих ученых вызывали протест придуманные им "брак по любви" у растений и теория адекватной направленной переделки наследственности путем воспитания, а заявления о том, что его теоретические принципы обеспечивают плановое выведение сортов зерновых в два-три года, было опровергнуто нашими ведущими селекционерами А. П. Шехурдиным, В. Я. Юрьевым, П. Н. Константиновым, П. И. Лисицыным и другими. Эти выдающиеся деятели селекции хорошо знали, что такое выведение сорта. Они отдавали получению хорошего сорта по 15-20 лет.

Практические дела Т. Д. Лысенко, которые так привлекали всеобщее внимание, на самом деле, как это выяснилось впоследствии, в большинстве случаев оказались неэффективными, а нередко приносили вред. В 1937 году эти практические дела уже начали вызывать беспокойство. Но потребовалось еще много времени, прежде чем все стало на свое место.

В 1938 году продолжали действовать те силы, которые размежевали фронт генетики на первой дискуссии 1936 года. Среди других серьезные психологические последствия имели события вокруг VII Международного конгресса по генетике.

Еще в 1935 году президиум Академии наук СССР обратился в Международный комитет с предложением провести VII конгресс по генетике в Советском Союзе. Предложение было принято. Созыв конгресса намечался на август 1937 года. Советское правительство утвердило оргкомитет конгресса. Академики В. Л. Комаров и Н. И. Вавилов вошли в состав оргкомитета вице-президентами.

Н. И. Вавилов, первый среди руководителей институтов в Академии наук СССР, которая к тому времени прочно обосновалась в Москве, получил строительную площадку на той части Внуковского шоссе, которая затем вошла в состав Ленинского проспекта, и построил здесь новое здание Института генетики, теплицы и другие сооружения, готовясь демонстрировать перед членами мирового конгресса достижения русских генетиков.

В те годы строительная площадка для Института генетики находилась на громадном пустыре, на котором только через 20-25 лет началось интенсивнейшее строительство юго-западного района столицы. Долгие годы прекрасный дом Института генетики стоял одиноко, как маяк. Автобусы в те годы ходили по грязным дорогам, и кондуктор оповещал: "Остановка - Институт генетики". Здание института стояло в начале большого участка, который предназначался для развертывания целого комплекса подсобных учреждений. Вокруг все было пусто. Только в 1957 году прошла бетонированная стрела проспекта - дорога в аэропорт "Внуково", часть которой в пределах города, начиная от Октябрьской площади, получила название Ленинского проспекта. В дальнейшем, когда Т. Д. Лысенко стал директором Института генетики, он отказался от этого здания, и оно ушло из Академии наук в отраслевое ведомство. Замысел Н. И. Вавилова создать комплекс современных учреждений, обеспечивающих разностороннее развитие генетики, был уничтожен этим актом Т. Д. Лысенко.

Н. И. Вавилов много сил потратил на организацию Международного конгресса в Москве. Он возлагал на него большие надежды, ибо полагал, что работа конгресса во многом оздоровит обстановку, сложившуюся в связи с атаками на генетику со стороны Т. Д. Лысенко и И. И. Презента. Конгресс, безусловно, подтвердил бы огромные успехи советской генетики. На пленарных заседаниях конгресса предполагались выступления ведущих советских и зарубежных ученых. Передо мною лежит старая программа, выработанная созданным у нас оргкомитетом конгресса, в ней указано, что на первом пленарном заседании по проблеме "Эволюция в свете генетических исследований" намечаются выступления четырех ученых: Меллер (США), Холдейн (Великобритания), Харланд (Бразилия), Дубинин (СССР).

Н. И. Вавилов должен был произнести вступительную речь. Конгресс, несомненно, поддержал бы развитие в нашей стране научной генетики на базе хромосомной теории наследственности и серьезно укрепил бы положение Н. И. Вавилова как лидера нашей и одного из лидеров мировой науки. К предполагаемому конгрессу в 1937 году были изданы отдельным сборником классические работы основоположников хромосомной теории наследственности Т. Моргана и Г. Меллера. Однако все усилия Н. И. Вавилова оказались напрасными. Конгресс не состоялся в Москве. Он проводился в том же 1937 году в Эдинбурге, но, к сожалению, Н. И. Вавилов уже не смог выехать в Англию. Этим наносился большой удар по престижу Вавилова внутри страны, одновременно осуждались его громадные связи с заграничными учеными и учреждениями, которые являлись характерными для его деятельности.

И еще одно событие взволновало вавиловский институт. Оно было связано с уходом из института группы зарубежных ученых, которых в свое время Н. И. Вавилов пригласил для усиления работ по теоретической генетике. Так, в этом институте уже несколько лет работали ученые из США Г. Д. Меллер, К. Офферман, Д. Раффел по дрозофиле, а по растительной генетике - Дончо Костов из Болгарии.

Меллер и другие иностранные ученые за время их пребывания в Институте генетики АН СССР провели несколько исследований. Однако не они определяли развитие теоретической генетики. Враги Н. И. Вавилова извращали дело, они объявляли, что работа института определялась именно иностранными учеными. Это делалось с целью принизить значение Н. И. Вавилова в разработке теоретических проблем. Отголоски этой версии доходят до наших дней. Так, писатель Д. Гранин в романе "Зубр" (1986) без всяких комментариев приводит выдержку из письма, в котором в связи с отъездом Меллера делался вывод: "Меллера уже в Москве не было, вавиловский институт в области теоретической генетики был обезглавлен".

В 1938 году атаки на генетику со стороны Т. Д. Лысенко принимают решительный характер. Он выступает против законов наследственности, установленных Грегором Менделем, выдающимся ученым Чехословакии, работавшим в городе Брно, где создан знаменитый музей его имени. Здесь бережно хранится садик, в котором он проводил свои опыты, а на площади ему поставлен белоснежный мраморный памятник. Г. Мендель по праву считается основоположником современной генетики. Скрещивая разновидности Горохов и изучая наследование конкретных признаков, он в 1865 году установил факт существования генов. Весь XX век в биологии в проблеме наследственности проходил и идет под знаменем теории гена. Современная молекулярная генетика с ее поразительным проникновением в материальные основы наследственности также базируется на теории гена.

Т. Д. Лысенко полагал, что, разбив законы Менделя, он подорвет основы всего здания классической генетики и достигнет наибольшего успеха в борьбе с этой "буржуазной" наукой. Так и получилось. Термин "менделизм" после атаки на Менделя со стороны Т. Д. Лысенко приобретает характер ругательства, это жупел, от которого начинают шарахаться люди. Слово "менделизм" в статьях многих авторов начинает звучать как синоним космополитизма и буржуазных извращений. Но пройдет время, наступит 1965 год, и большая делегация советских генетиков приедет в Брно в дни столетия гениального открытия Менделя и возложит венок к подножию его памятника. С. И. Алиханян, Б. Л. Астауров, М. Е. Лобашев, И. А. Рапопорт и я в том зале монастыря, где ходил и думал Г. Мендель, с волнением получат медали имени Г. Менделя, а Н. В. Цицин и я - еще и памятные бюсты Г. Менделя.

Что же говорил Т. Д. Лысенко в 1938 году о законе Менделя? Приведу его слова из статьи, опубликованной в журнале "Яровизация" № 1-2 за 1938 год: "Если я резко выступаю против твердыни и основы генетической науки, против "закона" Менделя... так это прежде всего потому, что этот "закон" довольно сильно мешает мне в работе, в данном случае мешает улучшению семян хлебных злаков". Таким образом, критика генетики переходит на новый уровень. Ранее теоретическая генетика критиковалась за отрыв от практики, теперь выдвигается новый, более серьезный тезис, генетика якобы мешает практике.

В той же книжке журнала вслед за статьей Т. Д. Лысенко была помещена статья Н. И. Ермолаевой, посвященная опытам по расщеплению у гороха. С полученными ею фактами Н. И. Ермолаева доказывала, что знаменитая формула расщепления гибридов в виде 3:1 на самом деле в опытах якобы не получается. Но ведь хорошо известно, что расщепление по Менделю никогда не является математически идеальным, оно колеблется в каких-то пределах в зависимости от объема опыта. Д. Д. Ромашов и я попросили А. Н. Колмогорова исследовать цифры Н. И. Ермолаевой с точки зрения теории вероятности, чтобы установить, в какой мере полученные ею отклонения от идеальной формулы Менделя укладываются в допустимые случайные уклонения. А. Н. Колмогоров провел этот анализ и опубликовал об этом статью в "Докладах Академии наук". Его вывод гласил, что размер уклонений, найденный Н. И. Ермолаевой, имеет целиком случайный характер и что с точки зрения теории вероятности эти опыты не опровергают, а, напротив, служат еще одним доказательством правильности законов Менделя.

Однако это было всего лишь неприятным эпизодом для Т. Д. Лысенко. Этот эпизод показал, что борьба, которая ведется за генетику, не напрасна. Т. Д. Лысенко уязвим, он сердится, боится, когда критика достигает цели, разоблачает те или иные его промахи.

Развивая свои идеи, в том же, 1938 году Т. Д. Лысенко закладывает первые камни в создание мифа о том, что он создает особую мичуринскую генетику. Он широко использует авторитет И. В. Мичурина для достижения своих целей. Свои теоретические положения он называет мичуринскими и заявляет, что необходимо перестроить все обучение в высшей школе "на основе мичуринского учения, решительно выкорчевывая все лженаучные "теории", глубоко проникшие в агрономические науки, в особенности в разделе учения о наследственности". Особо упорно Лысенко развивает мысль о том, что при помощи прививок у растений якобы можно получить гибриды, равноценные возникающим при скрещивании. Он требует "резко повернуть семеноводческую работу на рельсы мичуринской теории" (см. журнал "Яровизация", 1938, № 4-5). При этом под флагом мичуринской теории он выдвигает свои необоснованные приемы направленного воспитания наследственности у сортов зерновых.

По инициативе Т. Д. Лысенко поднимается вопрос, над которым безуспешно бились целые поколения селекционеров,- это вопрос о выведении зимостойких сортов озимых на востоке. Здесь озимые не выдерживают суровых зим, они погибают. Вся гигантская территория Сибири засевается яровыми. Т. Д. Лысенко дает обещание за 3-5 лет создать зимостойкие сорта. Это обещание, как и многие другие, не могло быть выполнено. Зимостойких озимых сортов пшеницы на востоке не существует и по сей день, то есть более чем через 50 лет.

И. И. Презент в журнале "Яровизация" № 2 за 1939 год поместил статью "О лженаучных теориях в генетике". В ней он так писал о Н. И. Вавилове: "Целиком на основах метафизики морганизма, еще более углубляя его лженаучные положения, строит свою теорию гомологических рядов и центров генофонда Н. И. Вавилов".

А вот что писал Т. Д. Лысенко в статье, опубликованной в журнале "Яровизация" № 3 за 1939 год: "Нередко можно слышать: но все-таки мировая менделевско-моргановская наука кое-что дала полезного, все-таки продвинула вперед теорию о жизни и развитии растений. Приходится еще раз заявить, что буржуазная менделевско-моргановская генетика буквально ничего не дала и не может дать для жизни, для практики. Ее основы - неверные, ложные, надуманные... Можно указать на многочисленные случаи, когда ложное менделевско-моргановское учение мешает в работе тем ученым, которые искренне хотят делать полезное дело".

Таким образом, в 1939 году Т. Д. Лысенко четко сформулировал свой тезис. Он объявил классическую генетику лженаукой и предложил заменить ее своим направлением, которое назвал мичуринским учением. Наиболее полно Лысенко изложил свои взгляды на дискуссии 1939 года.

Однако развитие генетики шло своим путем. В Институте экспериментальной биологии, в отделе генетики, исследования по теоретической и экспериментальной генетике в 1938 и 1939 годах достигли заметных результатов. Проводились исследования по эволюционной генетике. И. А. Рапопорт, окончив Ленинградский университет и поступив к нам в аспирантуру, начал свои опыты по вызыванию мутаций химическими соединениями. В. В. Сахаров, Е. Н. Болотов, С. Ю. Гольдат изучали направленное изменение свойств растений при экспериментальном удвоении числа хромосом в их клетках. Выполнялись многие другие работы. В отделе генетики работали и учились представители нескольких союзных республик - замечательный грузинский генетик Мито Меладзе, армянский генетик Эрмине Погосян и другие.

В 1937 году редакция журнала "Фронт науки и техники" оказала мне большую честь, предложив написать юбилейную статью "Теоретическая генетика в СССР за 20 лет". Статью я написал, и ее опубликовали в номере 8-9 за 1937 год. В ней утверждалось, что теоретическая генетика является одной из величайших высот в развитии не только биологии, но и всей науки XX века.

Характеризуя положение в генетике в момент острых столкновений между Т. Д. Лысенко и представителями классической генетики, я писал в этой статье: "В Советском Союзе генетическая наука явилась плодом работы последних 20 лет, ее возникновение и развитие целиком падает на годы, прошедшие после Великой Октябрьской социалистической революции... Происходит напряженная, нарастающая борьба, наиболее острая за последние 5-6 лет, за создание подлинно советской генетики. Борьба идет за диалектико-материалистические, за классовые позиции в теории и практике генетики, за единство теории и практики, за реальное осуществление лозунга "догнать и перегнать", т. е. за создание нужных сортов растений и пород животных... за освоение и критическую переработку мировой буржуазной науки. Кроме исследователей, работающих непосредственно по генетике, через кафедры университетов, сельскохозяйственных и других вузов, через печать, книги и т. д. генетика входит в круг методов работы и представлений тысяч работников зоотехники, растениеводства и др. ...Значение генетики и ее все нарастающее развитие обусловлено тем, что она исследует и на ее основе осуществляется управление рядом значительных процессов в органическом мире... Мы имеем определенный разрыв между теорией и практикой, недостаточную разработку теории селекции, некритическое увлечение некоторыми буржуазными и идеалистическими теориями, отражение буржуазной евгеники и расизма. Особенно тяжелы были политические извращения, связанные с отражением буржуазной евгеники и расизма... Однако, при наличии тяжелых прорывов в своей работе, генетика в СССР, и в частности теоретическая генетика, все же прошла большой путь. Возникнув после Великой Октябрьской социалистической революции, советская генетика заняла одно из первых мест в мире".

В конце 30-х годов мне довелось познакомиться с Антоном Романовичем Жебраком, в то время доцентом Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Это был плотный, коренастый, широкоплечий, голубоглазый белорус. Вначале он производил впечатление медленно думающего человека, но за этим скрывался глубокий ум, прекрасное понимание шутки, правдивость и убежденность в своих принципах. Генетике в Тимирязевке очень повезло. С 1920 по 1927 год профессором на этой кафедре был Сергей Иванович Жегалов, один из крупнейших советских генетиков-растениеводов. А. Р. Жебрак принял от С. И. Жегалова генетическую эстафету. Он ввел в преподавание весь арсенал новой для своего времени генетики и сочетал преподавание с глубокой исследовательской работой. Жебрак приложил методы химических воздействий на клетки культурных пшениц и получил целый ряд замечательных форм. Некоторые из этих новых "тетраплоидных" пшениц так выделялись по своим свойствам, что можно было говорить об экспериментальном создании новых видов. Одному из таких созданных им видов пшениц А. Р. Жебрак присвоил название - вид Пшеница советская - Triticum soveticum.

На всех дискуссиях по генетике А. Р. Жебрак занимал одно из центральных мест. Глубокомыслящий, уверенный в правоте классической генетики, он был выдающимся деятелем нашей генетики. Его высоко ценил Н. И. Вавилов и неоднократно советовался с ним о положении дел. Когда А. Р. Жебрак выходил на кафедру и посмеивался в ответ на яростные реплики противников, было очевидно, что этот человек словно кремень, что это настоящий коммунист, он без околичностей идет прямо к цели, и его невозможно свернуть с пути, который он считает правильным.

Наше знакомство состоялось в связи с его докторской диссертацией. В течение трех лет А. Р. Жебрак работал в США, в знаменитой лаборатории Т. Моргана, под его непосредственным руководством. Он привез оттуда большой материал и теперь защищал его на степень доктора биологических наук. Его диссертация попала ко мне на отзыв, и я ее поддержал. После этого долгая, прочная дружба связала нас на всю жизнь, вплоть до его смерти в 1965 году. После того как А. Р. Жебрак серьезно поставил работу на кафедре генетики растений Тимирязевской академии, стал профессором, заведующим этой кафедрой, напечатал ряд ценных научных работ, сделал ряд ответственных выступлений на дискуссиях, он был выдвинут президентом белорусской Академии наук. В составе белорусской делегации в Нью-Йорке в 1945 году он подписывал в качестве одного из учредителей создание Организации Объединенных Наций.

В 1948 году, уже будучи освобожден от обязанностей президента Академии наук Белоруссии, А. Р. Жебрак испытал на себе страшное давление, когда от него требовали признания его мнимых ошибок. Но он не отступил, хотя знал, что ему придется уйти из горячо любимой им Тимирязевки. Так это и произошло. А. Р. Жебрак перешел на кафедру ботаники Московского фармацевтического института. Он пригласил сюда затем В. В. Сахарова, и они оба в самое тяжелое для генетики время пробуждали у студентов интерес к ней.

Но подробно об этом времени будет рассказано ниже. А сейчас вернемся к концу бурных, особенно для генетики, 30-х годов.

Вспоминается моя работа в Воронежском университете.

Получилось так. В 1938 году Е. Д. Постникова, закончив аспирантуру, стала работать в Воронежском университете и уговорила меня взять на себя обязанности заведующего кафедрой генетики в этом университете. Я согласился и 10 лет был связан с этой кафедрой. Ездил в Воронеж читать лекции и руководил там аспирантами. Сюда пришел работать Д. Ф. Петров, затем заведующий лабораторией в Новосибирске. Здесь выросла в известного ученого-генетика животных моя бывшая аспирантка Г. А. Стакан, ныне заведующая лабораторией в Институте цитологии и генетики Сибирского отделения АН СССР. Много учеников было у меня на этой кафедре. Я до сих пор встречаюсь с ними, иногда получаю письма. Встречи бывают подчас совершенно неожиданными. Так, в апреле 1970 года я знакомился с работами Института виноделия и виноградарства "Магарач" в Ялте. В отделе микробиологии мне рассказали об интересных планах по созданию ценных рас дрожжей с помощью современных генетических методов, и в первую очередь при использовании радиации и химических мутагенов. В конце нашей беседы заведующая этим отделом Надежда Ивановна Бурьян вдруг обратилась ко мне с такими словами:

"А знаете ли вы, Николай Петрович, что я ваша ученица?"

Выяснилось, что Н. И. Бурьян училась в Воронежском государственном университете и слушала мои лекции по генетике.

В 1939 году Институт экспериментальной биологии пережил тяжелое событие: Н. К. Кольцов был освобожден от обязанностей директора института, а на его место назначили Г. К. Хрущева. Произошло это при следующих обстоятельствах. В том году были объявлены вакансии для выборов в действительные члены Академии наук СССР. Институт экспериментальной биологии выдвинул кандидатом в академики Н. К. Кольцова. Большую роль в этом сыграл Н. М. Кулагин, знаменитый энтомолог, профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Он выступал в нашем институте и в академии, высоко оценивая деятельность Н. К. Кольцова, который к тому времени был членом-корреспондентом АН СССР и академиком ВАСХНИЛ.

Однако кандидатура была отклонена. Препятствием были евгенические ошибки Н. К. Кольцова.

Сторонники Т. Д. Лысенко подняли большой шум. Им очень хотелось евгенические ошибки Н. К. Кольцова инкриминировать всему Институту экспериментальной биологии. Мы должны были внести ясность в этот вопрос. Для этой цели проводилось общее собрание института, на котором мне пришлось выступать с докладом. Не буду останавливаться на этом собрании, о нем подробно рассказано выше, в четвертой главе книги - "Учителя", приведу лишь резолюцию собрания, осуждающую евгеническую деятельность Н. К. Кольцова. Мы принимали ее с тяжелым чувством. Вот эта резолюция:

"Коллектив научных сотрудников Института экспериментальной биологии считает евгенические высказывания Н. К. Кольцова глубоко неправильными. Коллектив подчеркивает, что евгенические высказывания Н. К. Кольцова не стоят ни в какой связи с теми генетическими концепциями, которые занимает Н. К. Кольцов, и решительно отметает всякие попытки их связать между собою... вся система биологических взглядов Н. К. Кольцова не связана с его евгеническими ошибками... В последние 10 лет в институте уже не ведется никакой евгенической работы, и большая часть коллектива пришла в институт после прекращения евгенической работы..."

Мне пришлось доводить эту резолюцию общего собрания до президиума Академии наук СССР. Президент В. Л. Комаров выразил большое удовлетворение резолюцией. О. Ю. Шмидт, бывший тогда первым вице-президентом, расспрашивал о деталях собрания и также подчеркнул важность того положения, что евгенические взгляды Н. К. Кольцова не нашли в институте ни одного защитника.

Да, мы были единодушны в оценке того, что евгенические взгляды Н. К. Кольцова - это серьезная ошибка, наложившая печать на развитие генетики в нашей стране.

Н. К. Кольцов очень любил А. С. Пушкина и среди его стихов особенно часто и с чувством повторял:

 Ты, солнце святое, гори! 
 Как эта лампада бледнеет 
 Пред ясным восходом зари, 
 Так ложная мудрость мерцает и тлеет 
 Пред солнцем бессмертным ума. 
 Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Увы, этот завет А. С. Пушкина относился и к взглядам самого Н. К. Кольцова. Его генетические исследования и мысли и сейчас сверкают алмазами, а евгенические взгляды оказались ложной мудростью, побледневшей перед ясным восходом наших истинных знаний о соотношении генетического и социального в прогрессе человечества.

Так вот, спустя некоторое время после того, как кандидатуру Н. К. Кольцова отклонили от выборов в академики, он был снят с поста директора института. Секретарь партийной организации института В. А. Шолохов и заместитель директора А. Т. Арутюнов представили от коллектива института в Отделение биологии АН СССР на пост директора мою кандидатуру. Однако наши противники встретили это представление в штыки, и вскоре исполняющим обязанности директора института был назначен Григорий Константинович Хрущов. Это был вежливый, образованный человек, очень мягкий, но в дальнейшем ставший на путь борьбы с генетикой и рядом других прогрессивных направлений в биологии. Институт был переименован. Он стал называться Институт гистологии, цитологии и эмбриологии.

Н. К. Кольцов остался в институте. На некоторое время он замкнулся в квартире на втором этаже и в примыкавших к ней комнатах его личной лаборатории. Потом его отношения с генетическим отделом вновь стали хорошими, и он со свойственной ему страстью стал разрабатывать новые вопросы.

Вклад Н. К. Кольцова в развитие генетики исключительно велик. В 1976 году, признавая его заслуги, Институту биологии развития АН СССР было присвоено имя Н. К. Кольцова.

На выборах 1939 года в состав действительных членов Академии наук СССР были избраны Т. Д. Лысенко и Н. В. Цицин.

На этих же выборах Институт экспериментальной биологии и целый ряд других учреждений и организаций выдвинули мою кандидатуру для избрания в члены-корреспонденты АН СССР. К этому выдвижению благожелательно отнесся В. Л. Комаров, президент Академии наук СССР.

Как-то В. Л. Комаров пригласил меня зайти к нему домой. Он жил на Пятницкой в доме-особняке. Я пришел к нему и часа два говорил о генетике и о Н. К. Кольцове. В. Л. Комаров был очень добр, он хорошо говорил о Н. К. Кольцове, беспокоился о судьбах генетики и выражал надежду, что я буду избран в состав академии. Его беспокоила судьба Института генетики. К Т. Д. Лысенко он относился отрицательно. Выборы прошли, но я не был избран; В. Л. Комаров при встрече говорил мне об этом с огорчением.

* * *

В. И. Ленин в труднейшие годы Советского государства поддерживал проекты Н. И. Вавилова, потому что они имели первостепенное значение для развития производительных сил сельского хозяйства Советской России. В стране, разрушенной голодом и интервенцией, Советское правительство нашло средства и ассигновало золото на многочисленные экспедиции Вавилова на разные континенты, где он обнаружил пять центров происхождения культурных растений. Здесь, в этих центрах, среди полудиких форм скрывался кладезь ценнейших генов, устойчивых к болезням, повышенной белковости, неполегаемости и т. д. Н. И. Вавилов понимал, что селекционер, если он использует это разнообразие, получит неоценимый исходный материал для создания новых сортов. Он обещал прямые, практические выгоды от сбора мировой коллекции культурных и дикорастущих форм, но, к сожалению, несколько ошибся в сроках. До второй мировой войны его коллекция использована далеко не значительно, но Вавилов создал для страны неоценимое сокровище, с которым связано будущее селекции основных сельскохозяйственных культур.

Прошли годы, отшумели дискуссии, в наши дни мировая коллекция Н. И. Вавилова, эта жемчужина советской науки, занимает свое почетное место. Около 80 процентов посевов в стране по всем культурам занято сортами, при создании которых в качестве исходного материала привлекались образцы из мировой коллекции растений. Всесоюзный институт растениеводства имени Н. И. Вавилова имеет в настоящее время в составе мировой коллекции сотни тысяч образцов. Дальнейшая работа по расширению коллекций мировых растительных ресурсов в том плане, как его разработал Н. И. Вавилов, вменяется сейчас в качестве главной задачи всего Всесоюзного института растениеводства, в штате которого около 1800 сотрудников. Министерство сельского хозяйства СССР специальным приказом запретило сотрудникам ВИР заниматься селекцией, чтобы они не отвлекались от работы над образцами мировой коллекции.

Ныне идет тревожный процесс эрозии ценнейшей зародышевой плазмы в очагах происхождения культурных растений. Все эти очаги были открыты Н. И. Вавиловым в слаборазвитых странах, а теперь там вводится культурное земледелие и естественные резервации ценнейших генов ставятся на край гибели. Организация Объединенных Наций обратила особое внимание на гибель вавиловских очагов исходного материала для селекции и принимает срочные меры создания коллекций и их сохранения в разных учреждениях мира.

В те годы, когда Н. И. Вавилов, веселый, кипучий, возвращался из своих поездок по сбору мировых коллекций, печать всегда широко освещала итоги его путешествий. Ныне наша печать также отмечает важность такой работы. "Правда" 19 мая 1970 года сообщала: "В течение месяца собирала образцы перуанской растительности экспедиция Всесоюзного института растениеводства имени Н. И. Вавилова, руководимая заместителем директора института К. Будиным. Привезено 1150 образцов растений. Среди них семена пшеницы, устойчивой к ржавчине, дикие виды картофеля с высоким содержанием белка, самый длинноволокнистый в мире хлопок. Собраны также образцы крупнозерной кукурузы".

Как прав был Н. И. Вавилов в своем служении советскому народу и науке! Как пристрастны и неумолимы были его несправедливые критики! Время поставило Н. И. Вавилову бессмертный памятник.

В конце 30-х годов Н. И. Вавилов задумал создать сборник критических работ, в которых их авторы должны были отмежеваться от прошлых ошибок генетики и дать постановку ее важнейших проблем с марксистско-ленинских позиций. Он пригласил коллектив авторов этого сборника к себе на московскую квартиру, около Курского вокзала. В этой квартире в столовой на круглом столе стояла большая хрустальная ваза с насыпанными в нее шоколадными конфетами. Рядом в маленькой комнате стучала машинка, это стенографистка расшифровывала материал, который в предыдущую ночь ей надиктовал Н. И. Вавилов. Было известно, что он спит 4-5 часов в день и готов за остальное время "уморить" 2-3 смены стенографисток и машинисток. На первой встрече присутствовали М. Л. Бельговский, Ю. Я. Керкис, Т. К. Лепин, Я. Я. Лус, я и другие. После второй такой встречи Н. И. Вавилов попросил меня задержаться. Некоторое время мы поговорили о безразличных вещах, а затем вышли на асфальтовую громадину большого Садового кольца и долго ходили, обсуждая сложившуюся обстановку.

Становилось очевидным, что в наступившее время мало занимать бескомпромиссную линию обороны, необходимо вносить в нашу борьбу общественно-научный атакующий стиль. Я высказал ту мысль, что Т. Д. Лысенко выигрывает потому, что он постоянно наступает. У нас есть аргументы и от науки, и от принципов философии диалектического материализма. Только прямой атакой на ошибки Т. Д. Лысенко мы можем дать ему необходимый отпор. Идет борьба, и, право же, "кто - кого" победит в этой борьбе, еще далеко не ясно. Т. Д. Лысенко успешно убеждает общественность нашей страны в том, что его новое направление, названное им "мичуринская генетика", будто бы и есть та область биологии, которая насущно нужна практике, и что она якобы отвечает требованиям советской идеологии. Однако это не так, для нас ясны его научная необоснованность и скоропалительность его практических рекомендаций. Вместе с тем мы знаем, что социализм не может строиться без строго обоснованных и доказанных научных принципов, а эти принципы находятся на нашем вооружении.

- Все это так,- сказал Н. И. Вавилов,- но знаете ли вы, что И. В. Сталин недоволен мной и что он поддерживает Т. Д. Лысенко?

- Конечно, это дело очень серьезное,- ответил я,- но И. В. Сталин молчит, а это можно понять как приглашение к продолжению дискуссии.

- Да, возможно, вы правы,- продолжил Н. И. Вавилов,- но у меня все же создается впечатление, что я, вы и другие генетики часто спорим не с Т. Д. Лысенко, а с И. В. Сталиным. Быть в оппозиции к взглядам И. В. Сталина, хотя бы и в области биологии,- это вещь неприятная.

Мысль о том, что И. В. Сталин своим долгим молчанием по вопросам генетики оставлял открытой дорогу для дискуссий и споров в целях выяснения истины, что с ним можно было спорить и твердо отстаивать свою точку зрения, недавно получила поддержку с совершенно неожиданной стороны, а именно от маршала Г. К. Жукова. В своих воспоминаниях, опубликованных в газете "Комсомольская правда" от 6 мая 1970 года, он писал: "Почти всегда я видел Сталина спокойным и рассудительным. Но иногда он впадал в раздражение. В такие минуты объективность ему изменяла. Не много я знал людей, которые могли бы выдержать гнев Сталина и возражать ему. Но за долгие годы я убедился: Сталин вовсе не был человеком, с которым нельзя было спорить или даже твердо стоять на своем". Но тогда, в конце 30-х годов, кто знал об этом?

...Разговор был закончен, и мы стали прощаться.

Н. И. Вавилов стоял в своей шляпе, которую он всегда сдвигал или набок, или на затылок. Ветер, летящий над серым зеркалом асфальта, поднимал широкие полы его серого габардинового пальто. Он посмотрел мне в глаза, крепко тряхнул руку, и мы расстались, чтобы встретиться уже осенью на дискуссии 1939 года, которая вновь до основания потрясла нашу науку.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









© Злыгостев А.С., подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2013-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://genetiku.ru/ 'Генетика'

Рейтинг@Mail.ru