Повесть четвертая. Честь и место, или диссертация о пользе научных ошибок

Честь и место, или диссертация о пользе научных ошибок

Науку, господа, принято сравнивать с постройкой. Как здесь, так и там трудится много народа, и здесь и там происходит разделение труда. Кто составляет план, одни кладут фундамент, другие возводят стены и так далее..." - так сказал Иван Павлов - истовый рабочий науки, сумевший и экспериментом и теорией перевернуть в Природе не-подъемные, казалось бы, пласты неведомого.

У по-настоящему великих естествоиспытателей - у Дарвина, Вирхова, Менделя, Менделеева, Павлова, Кольцова - оно было очень острым, вот такое "артельное" ощущение науки, из века в век созидаемой "всем миром".

Это неудачливым ученым приходилось утверждаться тем, что уличать и попрекать предшественников и современников - желательно познаменитее - за то, будто они то-то не сделали, а того-то не поняли. Еще Энгельс установил такую закономерность, сравнивая писания посредственного философа Дюринга, поносившего на все корки и Шеллинга, и Гегеля, и Дарвина, и Маркса, и суждения подлинно великого Дарвина, который умел ценить каждую каплю пота своих предшественников, каким науке доставалось знание - пусть часто неполное и неточное, и даже искаженное ложным ходом мысли.

1

Тридцатые годы XIX века оказались для биологии переломными. Спустя много лет - уже в конце столетия - знаменитый анатом Фридрих Якоб Генле так живописал время, породившее клеточную теорию:

"Это были счастливые дни, которым могло бы позавидовать теперешнее поколение,- ведь тогда из мастерских Плесля в Вене и Пистора и Шика в Берлине вышли первые хорошие, удобные микроскопы, которые можно было приобрести из сбережений студенческой семестровой получки,- счастливые дни, когда еще было возможно посредством соскоба лезвием скальпеля или посредством препаровальной иглы делать фундаментальные открытия о животных оболочках".

Да, именно такими орудиями его друг Теодор Шванн разделял нервные волокна и открыл их "шванновскую оболочку", ее "шванновские ядра" и "швапновские клетки". А сам Генле препарировал ими слизистые и серозные оболочки, выстилающие дыхательные пути и разные отделы пищеварительного тракта,- ведь он сумел рассмотреть, описать и классифицировать многие виды клеток эпителия.

И все это - даже не окрашивая препаратов, поскольку такими хитростями наука в городе Берлине еще не владела. Она ими тогда владела только в Бреславле!

А новые микроскопы - "первые хорошие, удобные", появление которых Генле не случайно поставил впереди всех событий своей науки тех дней, заслуженно прославили своих создателей на всю Тогдашнюю ученую Европу. В этих приборах в изрядной мере были устранены и цветные и объемные искажения, а их полезное увеличение достигало 1200 раз. И не появись эта новая оптика - не состоялся бы замечательный шаг познания!

Она родилась как итог многих десятилетий варки и шлифовки стекла и мысли, в которую вложили свою лепту и петербургский академик Эйлер - это он первым рассчитал, что, комбинируя линзы из разных сортов стекла, из флингласса и кронгласса, по-разному рассеивающих цвета, можно устранить хроматическую аберрацию,- и мюнхенский физик Фраунгофер, и парижанин Селиг. Несть им числа - "высоколобым физикам", а более - мастерам, искусным и хорошо знавшим науку, но еще одно имя должно быть названо всенепременно - имя итальянского ботаника и физика Джованни Амичи. Это у него тогдашняя оптическая техника позаимствовала плоскую фронтальную линзу и "метод накопления ошибок" нижними линзами объектива, чтобы устранять их верхними линзами и в итоге резко ослаблять объемные искажения,- и Пистор, и Шик, и Плесль, и Шевалье сочли за благо перенять. И другие тоже.

Вот только в словах насчет дешевизны микроскопов что-то у Генле не так. Во всяком случае, в архиве Бреславльского университета сохранилась многолетняя переписка тамошнего профессора Яна Евангелиста Пуркине с прусскими правительственными чиновниками. Замечательный физиолог и анатом, один из основателей гистологии, науки о микроскопическом строении тканей животных, долго выпрашивал - и все-таки выпросил - ассигнования университету, а именно его кафедре, суммы в двести талеров на покупку "большого" Плеслева микроскопа, поскольку самому купить его было не по карману - микроскоп стоил пятую часть довольно тощего годового профессорского жалованья тех дней. А ведь была еще квартира, за которую полагалось деньги платить, и была семья!..

Правда, годом-двумя позднее приборы могли и подешеветь, да верно начинающие ученые и выбирали-то не самые шикарные. А к тому же отец у Шванна, например, был известный дюссельдорфский ювелир и владелец типографии, и сам Теодор Шванн был человек без потребностей - безо всех, кроме потребности исследовать.

Правда, в конце XIX века появились и еще лучшие микроскопы - их создали Аббэ и Цейс, но и те были хороши. Плеслева оптика позволила Яну Пуркине и его Ученикам описать многие разновидности клеток животных и человека, а потому именно Пуркине - уже пятидесятилетний, маститый, эрудированнейший, увлеченный поиском безраздельно,- пожалуй, более других крупных биологов тех дней был подготовлен к тому, чтобы создать клеточную теорию. Право же, куда более, чем двадцатисемилетний препаратор Берлинского анатомического музея Теодор Шванн, у которого не то что собственной научной школы, а и своей кафедры-то еще не было!..

Две физиологические школы, которые на самом деле были и физиологическими, и гистологическими, и анатомическими, гремели в те дни в европейской науке: Берлинская - Иоганнеса Мюллера, учителя Генле и Шванна, и Бреславльская - Яна Пуркине. И у обоих лидеров в их невероятно широких интересах, охватывавших почти всю тогдашнюю биологию, на первом месте было исследование тонкого строения тканей животных и человека и распознание функций элементов, их составляющих.

Ян Евангелиста Пуркине первым - еще в 1825 году - описывает клеточное ядро: правда, ядро птичьего яйца - оплодотворенной яйцеклетки. Он называет его "зародышевым пузырьком" и закрепляет за ним функцию "производящей силы" яйца. Именно его сообщение заставило Карла Бэра искать и найти ядро в яйцеклетке млекопитающего, которую он как раз год спустя открыл. А ядро растительной клетки было по-настоящему распознано в 1832 году английским ботаником Робертом Броуном, который придумал само название "нуклеус" - "ядро" и первым заявил, что оно - обычная составная часть любой клетки, имеющая некое существенное значение для ее жизни.

И наконец, спустя еще четыре года - в 1836-м - Габриель Валентин, блистательный ученик Пуркине, открывает ядро клеток животного - клеток эпителия конъюнктивы, соединительной оболочки глаза, и указывает, что этот "нуклеус" состоит из мелкозернистой субстанции, но, кроме того, содержит внутри "своего рода второе ядро" - то есть ядрышко. С этого момента ядро будут высматривать и находить в клетках всех тканей.

...Семь лет будущий знаменитый Бреславльский физиологический институт просуществовал в профессорской квартире Пуркине. Здесь обретались все: и глава школы, и его семья, и двухсотталеровый большой микроскоп, и студенты-медики, зараженные лихорадкой микроскопии. Это в той квартире студент Ошатц смастерил механизм для разрезания тканей на сверхтонкие лепестки - "микротом", как назвал его учитель. И там же сам Пуркине сконструировал "компрессориум", то есть "раздавливатель" - этим аппаратом из тканей выдавливались отдельные их элементы (считалось, что так они будут лучше видны). И еще Пуркине изыскивал методики просветления ткани - одни из первых. И это он первым применил окраску клеток для более четкого выявления их структуры. Во всех гистологических книгах значатся "клетки Пуркинье" и "волокна Пуркинье" - полтора века в научной литературе было принято писать и читать на романогерманский лад чешскую фамилию замечательного биолога (а ведь он был к тому же еще одним из вождей движения за возрождение культуры своего народа!). Но что там клетки мозжечка, имеющие особенную форму, или волокна, носящие его имя,- ведь с таким же успехом это имя могли бы носить и железистые клетки желудка, и клетки костной ткани, и клетки, образующие вещество зубов! Ведь из того же "института на квартире", который только в 1839 году получит все-таки казенную крышу в небольшом здании при университете, вышли работы, составившие лицо замечательной Бреславльской школы,- работы Вендта и Дейча, Рашкова и Валентина, Каспера и Палицкого и многих других, с кем вместе, не разгибаясь, непременно работал с компрессориумом и микроскопом сам Пуркине. Работал и думать не думал давать свое имя ни их статьям, ни клеткам, которые ученики открывали в хряще и коже, в мышце матки и мышце сердца животных. Он всего лишь диктовал им ход работы да всего лишь проводил их за руку по терниям новорожденных гистологических методик. И жадно приникал к окуляру, чтобы первым или хотя бы вторым увидеть, что там - в новом препарате, который тогда почти неминуемо таил в себе открытие!..

Недаром ученые-современники, цитируя работы Бреславльской школы, в ссылках обычно ставили на первое место имя ее главы, которое не значилось под названиями статей: "Пуркинье-Рашков", "Пуркинье-Мекауэр".

Все шло к тому, чтоб родилась теория. Факты копились. Серьезные зоологи и ботаники уже осязали, что ткани растений и животных должны состоять из очень напоминающих друг друга элементарных структур. Да и сама эта идея не раз формулировалась в сочинениях - философских и биологических. Трудно сказать точно, кто выдвинул ее первым. Во всяком случае, еще в 1752 году Вольтер, верно, с чьих-то слов обронил в "Микромегасе" фразу: "Когда Лёвенгук и Гартсёкер впервые увидели или сочли, что увидели, клеточки, из которых мы состоим..." А семь лет спустя петербургский академик Каспар Вольф даже объяснил, что клетки в молодых побегах растений возникают из капель жидкого или полужидкого вещества, выпадающего из более старых частей.

Воздержимся и не будем называть эти суждения теорией.

Но спустя полвека, еще в 1809 году, тридцатилетний Лоренц Окен, врач, биолог и философ, иенский профессор-вольнодумец, любимец студентов и бельмо на глазу любого начальства, в трехтомном своем "Учебнике натурфилософии", состоявшем из 3738 чеканных параграфов-постулатов, уже провозгласил вот что:

§ 819 Принцип жизни есть гальванизм. Не существует никакой другой жизненной силы кроме гальванической полярности...

§ 837 ...Основным веществом органического мира является углерод. (Он сам подчеркнул это слово.)

§ 838 ... Углерод, слившийся с водой и воздухом, есть первичная слизь...

§ 840 Все органическое произошло из первичной слизи, оно есть не что иное, как принявшая различные формы первичная слизь.

§ 841 Первичная слизь, из которой произошло все органическое, есть морская слизь.."

Припомним, что в те дни, за пятнадцать лет до того, как Фридрих Велер создал в пробирке первое из рукотворных органических веществ - мочевину, само слово "органическое" было равноценно слову "живое"!.. Смотрите-ка, на что он замахнулся, Лоренц Окен,- на материалистическое объяснение происхождения жизни!

§ 843 Морская слизь возникла вследствие развития планеты.

§ 844 Морская слизь первоначально возникла под влиянием света... (!!!)

§ 848 Все живое - из моря, и нет жизни, рожденной сушею..."

А дальше еще удивительней:

§ 915 Первичная слизь образует бесконечное множество органических точек...

§ 922 Первичные органические точки - это пузырьки...

§ 923 Слизистый первичный пузырек называется инфузорией...

§ 928 Раз основная органическая масса состоит из инфузорий, то, стало быть, и весь органический мир должен происходить из инфузорий. Растения и животные могут быть лишь метаморфозами инфузорий...

§ 931 Организмы - это синтез инфузорий... И потому они не намечены вполне уже с самого начала, не преформированы, а представляют собой инфузориальные пузырьки, которые, различно комбинируясь, принимают различные формы и вырастают в высшие организмы".

Подставьте-ка в этих тезисах на место слов "первичная слизь" слова "коацерваты" или "белки и нуклеиновые кислоты", вместо слов "инфузория" и "пузырек" - слово "клетка". Еще замените старинный термин "гальваническая полярность" другим, поновее - например, "электростатические связи" или "энергия макроэргических химических связей", и все зазвучит современнейшим образом!

Теория ли это? Да, теория - вот только Окен не считал нужным доказывать в этом учебнике ее положения фактами. Он их провозглашал как истины - и все! Правда, кроме курса философии природы он в Иенском университете еще читал всего лишь общую естественную историю и ботанику, и зоологию, и сравнительную анатомию, а также физиологию животных и человека. Факты он излагал студентам в тех курсах, читателям - в других книгах, а здесь считал нужным выводить только общие схемы: происхождение Вселенной по Канту, происхождение и эволюция жизни по Окену...

Но в 1809-м ботаники еще даже недоспорили, разделены ли соседние клетки растения общей перегородкой или каждая имеет собственную оболочку,- это будет окончательно доказано спустя три года. До создания новых микроскопов оставалось два десятка лет, студент Пуркине еще упивался океновыми сочинениями, и Мюллер тоже еще не помышлял о своей научной школе, он пока пошел в первый класс гимназии - словом, до подробных атласов микроскопической анатомии тканей животных и человека было еще далеко. Увидены были только крупные клетки жировой клетчатки, клетки кожи и крови. Клеточное строение нервной ткани, хряща, кости, мышечного волокна еще не могло быть постигнуто.

...Имя Лоренца Окена всегда ставится рядом с именем Другого натурфилософа - Фридриха Вильгельма Шеллинга, его учителя. В начале XIX века они оба были почитаемы, да к тому же какими людьми! Карлом Бэром и Яном Пуркине, Иоганнесом Мюллером и Данилой Велланским, одним из первых русских физиологов, Шоффруа Сент-Илером и Петром Чаадаевым, Виссарионом Белинским и Александром Герценом.

Трудные, сложные абстрактные теоретизирования Канта и Фихте, классиков немецкой идеалистической философии, Шеллинг перевел в яркую художественную, чувственную систему философии Природы, которая, по его утверждению, и есть "видимый дух". Но Природа объективна, утверждал этот философ, сам себя называвший идеалистом. Она живет в непрерывном развитии, в преодолении противоречий. Она - свой собственный продукт, из самой себя организующее целое, а потому понимать ее следует, ища объяснение всему, что совершается в ней, из принципов, которые заключены в ней самой. Высшая точка ее развития - человеческое сознание, оно и есть Природа, познающая сама себя.

Вот как Шеллинг изложил однажды свое мироощущение:

 Одну религию считаю я правдивой,
 Ту, что живет в камнях и мхах, в красивой
 Расдветности дерев; повсюду и всегда
 Стремится к свету, в высь, и вечно молода,
 В провалах бездн и в высотах бескрайных
 Нам открывает лик в извечных знаках тайных.
 Она подъемлется до силы размышленья,
 Где мир родится вновь, где духа воскресенье.
 Все, все - единый пульс, единое дыханье,
 Игра препятствий, пляска порыванья...

Да, да, в философских и научных построениях Шеллинга и Окена была тьма идеалистической шелухи и совершенно нелепых, смешных для нынешнего ума построений, а Шеллинг под конец дней своих и вовсе ударился в мистику - все так. Но сколь чутко они уловили веяние времени!

"...Как выпущенные на свободу школьники, целый день протомившиеся в душных классах под гнетом вокабул и цифр, вырвались ученики г-на Шеллинга па лоно природы, в благоуханную, залитую солнцем реальность, шумно ликуя, кувыркаясь и неистовствуя вовсю",- писал о тогдашнем торжестве натурфилософии Генрих Гейне.

Эти философы жадно улавливали, преломляли и осмысливали тогдашнюю научную информацию. А сам Окен прилежно и умело работал с микроскопом; он очень серьезно занимался эмбриологическими исследованиями - и с немалыми достижениями. Он же описал развитие кишечной трубки у зародыша и сформулировал теорию развития черепа из позвонков (независимо от великого Гёте, который сам был Фауст во плоти - великий поэт, серьезный естествоиспытатель и крупный натурфилософ, право же, не меньшего масштаба, чем Окен).

Не случайно их воззрения были замечательны ощущением единства принципов, какими работает Природа, кстати, очень характерным для крупных естествоиспытателей. Вот почему из-под их фантастических словесных построений порой вдруг выплескивались удивительные научно- философские пророчества. Шеллинг предвосхитил открытие взаимодействия электрических и магнитных сил - спустя двадцать лет после выхода его "Всеобщей дедукции динамического процесса" датский физик Ганс Христиан Эрстед, оттолкнувшись от Шеллингова философского предсказания, объяснил только что им открытое явление электромагнетизма. А Окен умозрительно, лишь обобщив отрывочные, разрозненные факты, накапливавшиеся тогдашней биологией, угадал контуры клеточной теории и теории происхождения жизни!

Недаром Фридрих Энгельс заметил в предисловии к "Анти-Дюрингу":

"Гораздо легче вместе со скудоумной посредственностью, на манер Карла Фогта, обрушиваться на старую натурфилософию, чем оценить ее историческое значение..."

И дальше расставил все на места с пронзительной четкостью: "Натурфилософы находятся в таком же отношении к сознательно-диалектическому естествознанию, в каком утописты находятся к современному коммунизму".

2

Но естествоиспытатели "счастливых дней" относились и натурфилософии гораздо суровей. Например, Иоганнес Мюллер, смолоду ею побаловавшийся, если где-то у кого- То обнаруживал свои юношеские статьи, немедленно их сн"игал. Только точное наблюдение! Только эксперимент - никаких гипотез!

Впрочем держаться этого символа веры было не просто - Маттиас Шлейден тому примером. Но сперва не о нем.

...В 1830 году двадцатишестилетний берлинский врач Франц Мейен публикует солидный труд "Фитотомия" ("Анатомия растений") -образец серьезного исследовательского труда.

Не удивляйтесь тому, что Мейен тоже врач: биологических факультетов в университетах еще и в заводе не было, были только медицинские, а потому почти все тогдашние биологи, в том числе и ботаники, были врачами.

Не удивляйтесь и тому, что фундаментальный свод написан двадцатишестилетним человеком,- почти все персонажи этой повести завидно молоды, за исключением разве Пуркине. Первое экспериментальное исследование студент Мейен опубликовал в 18 лет, а "Фитотомия" - уже его третье и совершенно зрелое сочинение, автор в нем не только сообщает о своих наблюдениях и выводах - он пишет и о своих ошибках и о сомнениях. Потом умолкнет на пять лет - их он проведет в экспедициях, зато, воротясь, издаст сразу серию основательных книг, среди них трехтомную "Новую физиологию растений".

И словно сгорит от этой лихорадочной работы - последний том вышел, когда ему должно было исполниться тридцать шесть и, увы, не исполнилось.

Но - к "Фитотомии". В ней Мейен сформулировал четко обоснованную концепцию клеточного строения растений, складывающуюся в его науке. Вот его заключения - наиболее для нас важные:

"Растительные клетки,- подытоживал Мейен,- бывают или одиночными, так что каждая представляет собой индивид, как это встречается у водорослей и грибов, или же, образуя более высоко организованное растение, они соединяются в более или менее значительные массы..."

Не правда ли, этот вывод четок, а главное, он дополняется очень важным суждением - вот таким:

"Каждая клетка представляет собой замкнутое целое: она сама питается, преобразуется и перерабатывает сырой материал в весьма значительные вещества и образования".

Все тщательно подкреплено фактами: Мейену удалось увидеть клеточное строение почти всех тканей растения за малым исключением. Увы, он не смог в своих наблюдениях подтвердить, что водоносные сосуды растительной ткани тоже формируются из измененных клеток - факт который еще в 1805 году установил ботаник из Бонна Лудольф Тревиранус, чьи работы Мейену были известны. Ну что ж, увидеть это ему не позволила методика, которой он пользовался для приготовления препаратов, и "простой микроскоп" - попросту сильная лупа, с которой он работал. Но какие-то считанные месяцы спустя формирование волокнистой ткани сосудов из клеточных элементов заново опишет Гуго фон Моль, тоже двадцатишестилетний профессор из Берна, блестящий микроскопист, по чьему руководству, вскоре им написанному, выучатся десятки цитологов.

Зато Мейен открыл многие компоненты растительной клетки, прежде него не отмеченные,- хлорофилльные и крахмальные зерна, вакуоли и кристаллы, в нее включаемые. И клеточное содержимое, то есть протоплазму,- правда, такой термин еще не существует - он представлял себе как изменчивый динамичный, деятельный субстрат, ассимилирующий приносимые жидкой средой вещества - сам себя строящий из них.

Только надо избежать преувеличений - Мейен, конечно же, видел бытие клетки совсем не таким, каким оно предстает глазам его сегодняшних коллег, расписанное цепочками биохимических реакций. И все же пусть в очень грубой схеме, но он понял, что скопления крахмала и хлорофилла в клетке - результат, отражение кардинальных процессов ее жизнедеятельности. А ведь среди немалого числа биологов еще бытовало убеждение, что клеточная ткань - это, так сказать, живая плоть, пронизанная пустотами. То есть что клетка - это всего лишь полость, окруженная стенками. И теперь Мейен, да и не он один, а и Гуго фон Моль, и французский академик Тюрпен своими фактами утверждали в ботанике новое представление о клетке растения как о деятельной физиологической индивидуальности.

Вам не кажется, что это уже серьезный пабросок теории?

Но из книги в книгу уже более ста лет переходит Утверждение, что клеточную теорию сформулировали Шлейден и Шванн. Шлейден - для растений, Шванн - Для животных. Историки науки только в ужасе руками Оплескивают, читая это в великолепных современнейших Руководствах по цитологии и общей биологии.

Правда, еще из книги в книгу переходит и мудрая фраза Рудольфа Вирхова: "Шванн стоял на плечах Шлейдена". А с Вирховом историки согласны. Истинно так: молодому анатому Теодору Шванну, подлинному родителю клеточной теории, ботаник Маттиас Шлейден оказал величайшую услугу - он подарил ему блестящую догадку, а вместе с ней ярчайшую ошибку, но именно ту, что и была тогда нужна для великого дела Шванна.

Впрочем, Шванн не считал ее ошибкой.

...Сорок лет спустя Льежский университет праздновал юбилей своего профессора анатомии - сорокалетие его педагогической деятельности. (Шванн занял университетскую кафедру в год выхода своего знаменитого труда.) И естественно, юбиляра на торжестве попросили вспомнить о том, как пришел он к самому важному свершению в своей научной жизни.

Вот его рассказ.

"...Однажды, когда я обедал с господином Шлейденом,- начал он без лишних хитростей,- этот знаменитый ботаник указал мне на важную роль, которую ядро играет в развитии растительных клеток. Я тотчас припомнил, что видел подобный же орган в клетках спинной струны и в тот же момент понял крайнюю важность, которую будет иметь мое открытие, если я сумею показать, что в клетках спинной струны это ядро играет ту же роль, как и ядро у растений в развитии их клеток".

Вот видите, как просто возникают у гениев великие мысли. Особенно если гений не слишком хорошо знаком с новейшими фактами соседней да и своей науки. Шванну все было, внове: и ядра клеток растений, которым он доселе внимания не уделял,- он же зоолог, а не ботаник,- и "подобный же орган" в клетках животного, буквально "вчера" им обнаруженный.

Правда, месяц назад Ян Пуркине выступил в Праге с важнейшим докладом: он подвел в нем итог многолетним исследованиям своей школы - и не случайно решил это сделать именно на родине.

Он был сух и строг в словах. А говоря об элементах тканей животных, избегал термина "клетка". Видите ли он всегда считал для них более правильными другие названия: "шарики" или "зернышки, содержащие ядра" Ядро, подчеркивал он, такой же постоянный элемент "зернышек", как и растительных клеток. Но у растительной клетки есть оболочка, за ней полость (с работами ботаников последнего времени гистологи не очень пристально знакомы). А у "зернышек" и "шариков" животных - оболочка не видна. Это сплошь живой материал, живая протоплазма с ядром внутри.

Пуркине педантично перечислял отличия "шариков" или "зернышек" из разных тканей и друг от друга, и от растительных клеток.

Он совершил и следующий шаг. "Зернистая основная форма,- сказал он в докладе,- ...обнаруживает аналогию с растениями, которые, как известно, почти целиком составлены из зернышек или клеток... Как и здесь, каждая клетка имеет свою vita propria^* и из общих соков приготовляет свое специфическое содержимое..." И далее он делает вывод, что более точное изучение строения тканей и физиологии растений прольет новый свет также и на представления о строении и деятельности организмов животных.

^* (Собственную жизнь (лат.).)

Так почему же не Пуркине признан создателем научной клеточной теории? Неужели же замечательному исследователю отказано в авторстве на нее только потому, что вместо одного термина он использовал другой - не "клетки", а "зернышки"?..

Увы! Ян Евангелиста Пуркине считает, что единую теорию клеточного строения и животных и растительных организмов выводить нельзя - граница между двумя царствами живого мира для него нерушима.

Проследить аналогию, сходство, подобие в строении тех и других - допустимо. А вот устанавливать гомологию, полное соответствие, единство его принципа, единство происхождения - некорректно, неправильно. И он прямо так и напишет спустя два года в своей рецензии на будущую книгу Теодора Шванна.

Но в день памятного обеда со Шлейденом доклад, читанный Пуркине в Праге месяц назад, еще не увидел света! То, что было известно бреславльским гистологам доподлинно, для Шванна было заманчивой догадкой: ядра Должны быть во всех животных клетках! Догадкой собственной - отчего и особенно дорогой. А суждение Шлейдена о роли ядра, им будто бы уже доказанной,- истинным озарением!

Идея, что структуры и процессы в тех и других клетках должны быть одинаковы, была пронзительна. Возражения, которые Пуркине выскажет через два года, в голову не пришли и не помешали. И Шванну невтерпеж стало поскорей утвердиться в своей мысли или отказаться от нее. Оттого он сейчас же предложил господину Шлейдену немедля, с обеда отправиться, по его словам, будто бы в анатомический театр. Там он показал ботанику в препарате ядра клеток спинной струны головастика - зачатка лягушиного спинного мозга, а Шлейден сразу установил их полное сходство с ядрами растений.

"...С этого момента,- заключил Шванн свое повествование,- все мои усилия были направлены к отысканию доказательств предсуществования ядра клетки".

Создатель теории - весь как есть в этом своем рассказике: милый, скромный, добрый, жаждущий сказать как можно больше лестного о своем с того замечательного дня сердечном друге, чье суждение дало его мысли столь важный толчок. Растаяв в юбилейном зное, он даже позабыл, что в тот далекий день Шлейден не только не был знаменитым ботаником, но был просто совсем никому не известным начинающим ученым - лишь первая его ботаническая статья только еще была им отдана в журнал "Архив анатомии, физиологии и научной медицины", который издавал Иоганнес Мюллер. И то ли сам Мюллер, то ли еще кто-то из коллег, помогавших патрону в журнальном деле, и сказал Шванну, что в этой статье содержатся любопытные соображения о строении клеток, которым Шванн как раз в те дни был крайне озабочен. Ну вы я"е знаете - ничто так не способно создать благоприятнейшую атмосферу для доверительной беседы, чем приглашение на дружеский обед!..

А случился этот их памятный обед в октябре 1837 года и, судя по всему, в "ресторанчике менее чем второго ранга" - так аттестовал его Генле,- что был на углу берлинских Фридрихштрассе и Моренштрассе и где через коридорчик от зала и кухни сдавались меблированные комнаты, как издавна в многих трактирах. Но в том великое отличие данного заведения от прочих - одна из этих его комнатенок служила и спальней, и кабинетом самому Теодору Шванну все пять лет со дня его приезда в Берлин из Бонна и до дня его отбытия в Бельгию в связи с избранием на кафедру.

Кстати, когда шестидесятивосьмилетним профессором оп обо всем этом рассказывал в Льеже на юбилее, то, видно, из-за парадности обстановки специально допустил одну неточность - к чему, подумайте, было ему сорок лет назад с того обеда тащить Шлейдена за двенадцать кварталов от Моренштрассе на другой берег Шпрее в анатомический театр, когда препараты со срезами ткани спинной струны головастика и микроскоп, в котором собеседнику предстояло рассмотреть ядра животных клеток, всегда у Шванна были именно в этой узкой и сумрачной комнате - всего через коридорчик от зала кухмистерского заведения, где они обедали! Наверно, это память о том, сколь была его комната неприглядна, и подтолкнула переместить финал рассказываемого события в анатомический музей. Ведь Шванн всегда его считал неуютным для работы местом - там постоянно толклись учившиеся анатомии и гистологии студенты и корпели над всевозможными научными делами другие сотрудники Иоганнеса Мюллера, год от году прибавлявшиеся,- либо тоже еще студенты, либо окончившие курс диссертанты. И поскольку гистологическое дело любит тишину, то Шванн, по свидетельству друзей, и превратил свою берлогу в лабораторию и не покидал ее по многу дней подряд, сократив при этом всенепременные пути от постели к рабочему столу и от стола обеденного к нему же с двенадцати кварталов до нескольких шагов в день, да еще без необходимости вылезать из уютного шлафрока с истертым меховым воротником.

Здесь все было под рукой: и микроскоп, и препараты, и книги, и нехитрый инструмент, и бесчисленные склянки с кислотами, щелочами, йодом, спиртом, канадским бальзамом, которыми было принято обрабатывать исследуемую ткань прямо на предметном столике микроскопа, чтобы разрыхлить ее или просветлить по ходу наблюдения.

Здесь они и прошли - главнейшие пять лет жизни Теодора Шванна.

3

...В 1833-м Иоганнес Мюллер,